Тори Телфер – Леди-убийцы. Их ужасающие преступления и шокирующие приговоры (страница 22)

Невыразимая злодейка

24 марта 1873 года Мэри Энн прошла четырехминутный путь от камеры до эшафота. Ей было сорок лет. На плечи она накинула шаль в черно-белую клетку, чтобы скрыть тот факт, что руки связаны по бокам ремнем. Подобные шали в этой местности были на пике моды, однако после того, как газеты напечатали фотографию Мэри Энн в одной из них, они быстро утратили популярность. У тюрьмы собралась целая толпа зевак, желавших взглянуть на преступницу. Журналисты писали, что она выглядела как «обреченная негодяйка» и истерически рыдала, волоча ноги к эшафоту. Когда на шею накинули петлю, Мэри Энн вздрогнула. Женщина успела лишь сказать: «Господи, помилуй мою душу…» – и земля ушла у нее из-под ног.

Она умирала три минуты, палач собственными руками удерживал ее дергающееся тело.

«Новость о казни может развеять популярное и слишком давно бытующее представление, будто женщина-убийца, сколь бы ни были ужасны ее деяния, обычно может рассчитывать на отсрочку исполнения приговора из-за принадлежности к определенному полу, – написала через несколько дней газета «Бернли Адвертайзер». – Но кровавые преступления Мэри Энн Коттон выводят ее за рамки милосердия, поскольку, если только ее жестоко не оклеветали, на Земле никогда еще не существовало столь безобразного чудовища». Разумеется, англичане даже не подозревали, что через пятнадцать лет самый знаменитый серийный убийца страны начнет потрошить проституток в беднейших районах Лондона. Тогда именно он станет самым безобразным чудовищем на Земле и привлечет внимание прессы так, как Мэри Энн Коттон даже не снилось.

Примерно через неделю после ее смерти поставили нравоучительный спектакль под названием «Жизни и смерть Мэри Энн Коттон». Какое-то время дети на улице пели о ней песенки: «Мэри Энн лежит в земле под нашими ногами, Мэри Энн лежит в гробу с открытыми глазами». Но вскоре о ней забыли. В английских городках рождения и смерти шли своим чередом.

Салтычиха

Дарья Николаевна Салтыкова

Дарье Николаевне Салтыковой нравились церковные обряды: литургии, процесс уплаты десятины, регулярное паломничество. В каком-то смысле она была человеком привычки. Совершенно предсказуемой. Проживающей жизнь как по часам. Например, раз в год она отправлялась за город, чтобы посетить святыни и соборы Русской православной церкви. Дома регулярно обращалась к почти медитативной практике пыток, часами избивая своих слуг и убивая самых неугодных. Даже в пытках она была предсказуема и избивала тех, кто не справлялся с уборкой дома. Тик. Ток.

Возможно, кто-то в ее поведении увидит страшнейшее религиозное лицемерие: на словах она прославляла добро, а вместе с тем поклонялась злу. Однако сама Дарья не видела в собственном поведении никакого противоречия. Она лишь действовала исходя из усвоенного: у нее полное право считать себя лучше других, а потому можно действовать так, как заблагорассудится. С чего бы заламывать окровавленные руки и молить о прощении?

Это она решала, кого прощать, а кого нет… Она считала себя неприкосновенной. Богиней.

Молодая вдова

Жизнь Дарьи была полна привилегий. Она обеспеченная русская дворянка и состояла в родстве с именитыми сановниками и князьями. В ее распоряжении – целая армия слуг, а закон твердо на ее стороне. Можно рассчитывать на то, что с ней будут обращаться в соответствии с высоким положением и в отношении любых ее действий работает презумпция невиновности. Даже в случае формально незаконной деятельности остальные русские дворяне наверняка оказали бы ей поддержку.

Аристократия не была заинтересована в создании определенных прецедентов, например практики привлечения дворян к ответственности. О нет. Им нравилась та жизнь, что у них была: безопасная для них и представляющая угрозу для всех остальных.

Дарья родилась в марте 1730 года и стала третьей из пяти дочерей. Она удачно вышла замуж: супруг, Глеб Александрович Салтыков, являлся ротмистром Лейб-гвардейского конного полка Русской императорской гвардии.

Род Салтыковых был знаменит и занимал высокое положение в обществе. В родстве с династией состояли самые влиятельные представители других дворянских родов: Строгановых, Толстых, Татищевых, Шаховских, Мусиных-Пушкиных, Голицыных и Нарышкиных. Само собой, в результате этого брака Дарья ощущала немалое социальное давление и даже стресс, ведь приходилось общаться с будущими государственными деятелями и внуками прежних цариц. А она не получила никакого образования и до конца жизни так и не научилась читать.

У супругов родилось двое сыновей, Федор и Николай, однако брак продлился недолго: в 1756 году Глеб Салтыков умер. В возрасте двадцати пяти лет Дарья внезапно стала вдовой. Можно предположить, что в какой-то степени она была потрясена и чувствовала себя покинутой. Ее внимания требовали двое маленьких сыновей, а еще она неожиданно оказалась владелицей двух весьма внушительных поместий. Покойному Салтыкову принадлежали особняк на Кузнецкой улице в Москве и усадьба в Троицком селе. И оба поместья перешли в руки Дарьи.

Хотя женщина занималась управлением новыми имениями, она не забывала о ежегодном паломничестве к той или иной православной святыне. Ей нравился Киев, который славился религиозной архитектурой, а иногда она ездила взглянуть на любимую Казанскую икону Божией Матери – одну из самых почитаемых реликвий во всей стране. На позолоченном портрете крупным планом изображена Дева Мария. Ее взгляд задумчив, а маленький Иисус торжественно стоит у нее на коленях.

Возможно, Дарье нравилось вглядываться в серьезные, почти пугающие глаза Богородицы. Или в лицо Иисуса, который никогда не улыбался. По крайней мере, она, скорее всего, наслаждалась временем вдали от дома, поскольку по возвращении на нее снова ложились тяжким грузом серьезные обязанности. И в московском, и в троицком имении были души. Сотни. И все принадлежали Дарье.

Души

Дарья жила в то время, когда богатство и влияние дворянина измерялись не количеством земли или денег, а количеством крепостных. Это крестьяне, которые жили и работали на земельных наделах хозяина. Помещики распоряжались их трудом и имуществом, но технически крепостные не являлись рабами, поскольку гипотетически могли накопить денег и купить свободу. Ну, знаете, как Сизиф мог гипотетически соорудить какую-нибудь конструкцию, чтобы его валун каждый раз не скатывался с горы вниз. Крепостное право существовало в России веками, а в середине восемнадцатого столетия страна приближалась к пику крепостничества, если можно так выразиться.

Владение людьми превратилось в форму показного потребления и полностью вышло из-под контроля.

Так, во времена правления Екатерины Великой богатейшие дворяне хвалились крепостными оркестрами и балетами.

Однако время для столь бесстыдного унижения человеческого достоинства было не самое удачное. На престол вот-вот должна была вступить Екатерина Великая, желавшая продемонстрировать, что Россия – просвещенная страна, а она сама – гуманная и современная правительница. И вот на тебе, крепостные! Но почему-то данная проблема не вызывала у Екатерины особого интереса при продвижении концепции идеальной, европеизированной страны. Даже в самой либеральной среде крепостные в садах и на пашнях служили бы постоянным напоминанием: каким бы современным ни стал наш мир, полностью избавиться от человеческой жестокости попросту невозможно.

Крепостных называли душами, власть дворянина над ними была практически ничем не ограничена.

За несколько лет до рождения Дарьи в одном императорском указе отмечалось: дворяне не обязаны обращаться с душами как с людьми, а «хозяева продают крестьян и домашних слуг даже не семьями, а поодиночке, как скот».

Крепостных постоянно подвергали физическим наказаниям, для которых использовался толстый кожаный кнут. Это считалось совершенно приемлемым, однако убивать их не разрешалось. В своих мемуарах Екатерина Великая отмечала, что во многих домах Москвы хранился целый набор «железных ошейников, цепей и других пыточных орудий для наказания за малейшие проступки». Ее поразил один особенно странный случай. Стареющая дворянка держала парикмахера в клетке у себя в спальне, поскольку не хотела, чтобы кто-то узнал, что она носит парик, а несчастный был единственным, кто мог ее разоблачить.

В довершение всего закон не обеспечивал крепостным никакой защиты.

Власти страшно опасались кровавого восстания. Они были убеждены: защита прав крепостных приведет к развитию чувства защищенности, а оно, в свою очередь, приведет к неповиновению. Мало того что хозяин мог без суда и следствия сослать крепостного в Сибирь или на рудники до конца жизни, так те еще и не могли на это пожаловаться, ведь жалобы на хозяина сами по себе являлись достаточным поводом для наказания. Даже Екатерина Великая, гордившаяся своим гуманизмом, подписала указ, гласивший: если крепостной попытается подать жалобу на хозяина, его высекут кнутом и пожизненно сошлют на Нерчинские рудники.

Выходит, качество жизни крепостного целиком и полностью зависело от прихотей хозяина или хозяйки, которые были испорчены богатством и никому не доверяли. Нужно отдать должное: в России тех времен было немало благожелательных помещиков, чьи крепостные жили в мире и процветании, чувствовали поддержку и могли тратить долгие часы свободного времени на возделывание собственной земли. Однако Дарья была не такой. Стены и лестницы ее поместий были залиты кровью.