Тори Озолс – Отец моего жениха (страница 12)

Словно гвоздь вбивался ей под кожу.

– Не так ли, Ева?

Ева молчала. Она чувствовала, как челюсти сводит от напряжения. Ее ладони дрожали, скрытые в складках платья. В голове шумело. Эта ложь, которая сплела всю их жизнь в тугой узел, очень дорого ей стоила. Хотя она совсем не была к ней причастна.

Но Владислав ждал. И Ольга – тоже. Они хотели ее ответа.

– Да… – выдохнула Ева, едва различимо. – Я… знаю.

И после этих слов в комнате воцарилась тишина.

Тяжёлая. Тягучая.

Тишина перед обвалом, который неизбежно грянет.

Глава 6

Слуги появились так, будто все это время стояли за дверью, выжидая точный момент. Один за другим они вкатили сервировочный столик на колесах, накрытый безупречно выглаженной белой скатертью, расставили серебряные подносы с запечённым мясом, овощами, хрустальными соусниками. Воздух мгновенно наполнился запахами сливочного масла, чеснока и дорогих специй – густыми, тягучими, неуместными на фоне происходящего.

Ольга даже не моргнула. Лишь холодно кивнула ближайшей служанке:

– Отвезите меня в мою комнату. Немедленно.

Служанка уже взялась за ручки коляски, но Владислав произнёс спокойно – почти мягко, с ленивой уверенностью человека, чьё слово здесь закон:

– Оставь её. Мы ведь даже не начали ужин.

Руки служанки замерли. Она посмотрела на Ольгу, затем – на хозяина. Несколько секунд в комнате висела гнетущая пауза. Потом девушка медленно выпрямилась, отпустила ручки и, не сказав ни слова, отступила назад, словно сцена, только что разыгравшаяся, вовсе не существовала.

– Это семейный ужин, – добавил Владислав, неторопливо оглядывая стол, – и все должны присутствовать. До самого конца.

Ольга сжала челюсти. Мышцы на лице дрогнули, и через мгновение выдержка дала трещину. Она резко дернула плечом и заговорила дрожащим, надломленным голосом:

– Я сказала… отвезите меня в мою комнату! Мне плохо!

Крик прозвучал резко, почти выстрелом – высоким, наполненным отчаянием. Она начала судорожно втягивать воздух, будто он внезапно перестал доходить до лёгких, пальцы с силой впились в подлокотники коляски, так что побелели костяшки. Грудь тяжело вздымалась, глаза блестели – от слёз и ярости, которые она больше не могла сдерживать.

Но Владислав… рассмеялся.

Не громко. Не резко. С тем особым, спокойным удовольствием человека, который ясно видит: контроль не ускользает – наоборот, становится абсолютным.

– Правда? – он слегка приподнял бровь, и в уголках губ мелькнула почти незаметная улыбка.

Он наклонился вперёд, опираясь на спинку стула, и добавил тихо, но так, что смысл слов резанул сильнее крика:

– Хочешь, я вызову врача?

Может, тебе снова нужен успокоительный укол… как в прошлый раз?

Ольга вздрогнула.

Ева не сразу поняла, что именно вызвало эту реакцию, но заметила, как пальцы женщины резко сжались на подлокотнике коляски. На долю секунды её глаза расширились – так смотрят люди, которых накрывает внезапное, унизительное воспоминание. Что-то уже было. Что-то, чем Владислав сейчас сознательно угрожал.

Ева молча наблюдала, как воздух в комнате густеет. Слуги двигались слаженно, отточено – и при этом настороженно. Никто не поднимал глаз. Никто не задерживал взгляд ни на ком из присутствующих. Все опускали головы, делали вид, что заняты только своей работой.

Она вдруг ясно поняла: для них это не исключение. Это порядок. Так здесь живут.

Владислав сел рядом с Евой. Спокойно, без спешки, будто его место было именно здесь. Его рука легко потянулась к подносу. Он взял шпажку с виноградом и кусочком сыра и повернулся к ней с тем же ленивым, хищным спокойствием.

– Открой рот, дорогая, – произнёс он мягко. – Ты такая худенькая. Нужно есть.

Ева замерла. Пальцы судорожно сжали салфетку.

– Я могу сама… – тихо попыталась возразить она.

– Не сомневаюсь, – перебил он всё тем же ласковым тоном, в котором, однако, прозвучала сталь. – Но сейчас мне хочется сделать это самому.

Он поднёс шпажку ближе. Ева опустила взгляд. Руки дрожали. Несколько секунд тянулись мучительно долго – и всё же она открыла рот.

Сыр коснулся языка солёной нотой, виноград лопнул, растекаясь сладким соком. В этот момент ей показалось, что она глотает не еду – а собственное унижение.

– Видишь, Ольга? – с довольством сказал Владислав, поворачиваясь к жене. – Какая у нас послушная невестка. Тебе бы поучиться у неё манерам.

В его голосе сквозила откровенная насмешка. В глазах искрилось торжество. Каждый жест говорил за себя. Это была демонстрация власти, собственности, абсолютного контроля. Он смаковал мгновение, как окончательно выигранную партию.

Потом он откинулся на спинку стула и, не отрывая взгляда от Евы, добавил:

– А теперь… твоя очередь.

Накорми меня.

Он кивком указал на тарелку.

– Вон тот, треугольный, – сказал спокойно. – Но сначала обмакни в мёд.

Ева с трудом сглотнула – так, словно горло сжалось. Она потянулась к вилке, но Владислав тут же щёлкнул языком.

– Нет, – произнёс с притворным разочарованием. – Руками.

Она замерла. Медленно подняла на него взгляд – в нём смешались стыд, тревога и немой вопрос. Но возражений не последовало. Пальцы дрожали, когда она взяла кусочек сыра, осторожно коснулась вязкой, янтарной капли мёда и поднесла его к его губам.

Владислав не сводил с нее глаз. Он открыл рот и, вместо того, чтобы осторожно взять сыр, поймал его вместе с кончиками ее пальцев. Его язык коснулся кожи – обвел каждый сустав, каждый изгиб, медленно, как будто пробуя не еду, а ее. Тепло, влажно, унизительно. Ева вздрогнула всем телом и затаила дыхание. Он еще немного задержался, слегка пососал ее пальцы, прежде чем отпустить их, и только тогда начал жевать сыр. В уголках его губ появилась самодовольная улыбка.

– Очень сладко, – сказал он. – Как я люблю. И я знаю, Ева, что в тебе есть другая сладость. Та, что принадлежит мне. Я отведаю ее. Очень скоро.

Он произнёс это без спешки, почти лениво – как человек, уверенный, что время на его стороне.

Ольга резко выдохнула, будто получила пощёчину. Её пальцы впились в подлокотники коляски. Глаза горели яростью, но она молчала – слишком хорошо зная, что любое слово может быть использовано против неё.

Владислав перевёл на неё взгляд. В нём вспыхнул холодный блеск.

– Что, завидуешь, жена? – сказал он, растягивая слова, – Давно никто не заботился о твоей сладости? Может, поэтому ты такая сухая и никому не нужна? Может, поэтому ты стала такой… сухой. И никому не нужной.

Ева вздрогнула. В голосе Владислава было не просто презрение. Это была настоящая ненависть. Чистая, не прикрытая. Ольга задрожала, а потом сорвалась:

– Ты ублюдок. Моральный извращенец. Даже дьявол бы от тебя отвернулся.

Владислав рассмеялся – негромко, с удовольствием.

– Осторожнее, – сказал он лениво. – А то забудешь, что в нашей семье «урод» – это не я. Это твой сын. Потому что он не Новицкий.

Он сделал паузу, смакуя слова.

– Отродье охранника всегда остаётся отродьем. Что бы ты ни пыталась из него слепить.

Ева сидела, словно окаменев. Пальцы снова судорожно сжали салфетку, будто это был единственный якорь в реальности. Всё происходящее напоминало абсурдный театр: каждая реплика – как удар ниже пояса, каждый жест – демонстрация власти и подчинения. Она никогда не сталкивалась с такой семьёй. За фасадом безупречной репутации и роскоши скрывалась грязь, от которой внутри холодело.

К столу подошла служанка – невысокая, аккуратная, с идеально сложенным фартуком и опущенным взглядом. В руках она держала чёрный телефон с золотой окантовкой.

– Господин Владислав, звонок от помощника. Срочно, – произнесла она ровно, без эмоций.

Владислав неторопливо взял трубку. Несколько секунд слушал, не меняясь в лице. Затем его взгляд стал жёстче, на лбу пролегла едва заметная складка. Он поднялся из-за стола, по-прежнему молча, и уже у выхода бросил через плечо, обращаясь к Еве:

– Дела бизнеса, – сказал почти мягко, но в голосе всё равно звучал приказ. – Никто не покидает комнату, пока я не вернусь.

И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив женщин одних.

Как только за Владиславом закрылась дверь, Ева резко наклонилась вперед, будто стягивала с себя последние остатки покорности. Голос сорвался – почти шёпот, но в нём было столько отчаяния, что слова резали слух.