Tori Min – Страх будущего (страница 1)
Tori Min
Страх будущего
Глава 1. Семь лет спустя
Пятница тянулась резиной. Ева сидела за своим столом — идеально организованным, с аккуратной стопкой документов слева, монитором строго по центру и единственной живой деталью: маленьким фикусом в горшке, который поливать она забывала ровно настолько, чтобы он выживал, но не слишком радовался жизни — и смотрела на секундную стрелку настенных часов.
Тик. Тик. Тик. Чикагское утро за огромными окнами пятидесятого этажа было обманчиво солнечным. Стеклянные стены небоскребов ловили свет и перебрасывали его друг другу, словно играли в какую-то свою, высотную игру. Где-то там, внизу, Мичиган-авеню уже задыхался от утренних пробок, но сюда, на высоту птичьего полета, долетал только приглушенный гул города — белый шум, к которому Ева привыкла настолько, что перестала замечать.
Она моргнула, и веки на секунду задержались дольше обычного. В чашке остывал кофе, который она сварила сорок минут назад в маленькой офисной кухне, пока болтала с Вики из бухгалтерии о том, кто и когда испортил кофемашину на прошлой неделе. Сейчас кофе наверняка приобрел ту горьковато-кислую температуру, которую Ева ненавидела, но вставать, чтобы вылить было лень. Ева поправила воротник белой блузки — шелк приятно холодил шею, напоминая, что она хотя бы проснулась и оделась как человек — и снова уставилась в экран.
Девушка очень ждала конца рабочего дня, потому что ждал еще один активный вечер с девочками. Лэйн обещала притащить то самое игристое, которое они пили в прошлый раз, когда Одри объявила, что бросает курить, и продержалась ровно два часа. Вики обещала заказать суши из того места, где роллы были неприлично дорогими, но настолько вкусными, что Ева готова была простить им эту наглость.
Она почти улыбнулась. Почти. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем «все хорошо» и «я справляюсь», сидела усталость. Та самая, липкая, которая не проходила после выходных, Но даже в выходные голова все равно продолжает прокручивать списки задач, встреч, дедлайнов. Ева выпрямилась, поправила плечи, втянула живот. Никто не должен видеть. Это было первое правило, которое она выучила за семь лет в «Ким-Тауэр». Здесь все держали спину прямо. Здесь никто не жаловался. Здесь улыбались, даже если внутри хотелось выть.
Лифт на другом конце коридора издал мягкий звук. Девушка не подняла головы. Она уже знала этот звук — его шаги. Твердые, ритмичные, уверенные. Такие шаги бывают у людей, которые никогда не сомневаются, что пол под ними не провалится. Шаги приблизились и остановились ровно напротив ее стола.
— Мисс Уилтон.
Голос у него был низкий, с хрипотцой, которую Ева когда-то — очень давно, в первый год работы — находила почти гипнотической. Сейчас она просто знала: если Джошуа Ким говорит таким тоном, значит, он уже минут пять за ней наблюдает, а она его не замечала.
Она подняла глаза. Джошуа стоял в идеально сидящем темно-сером костюме — «Армани», определила Ева автоматически, потому что семь лет назад она выучила все его марки, все его привычки, все его «люблю» и «ненавижу». Высокий. Слишком высокий для того, чтобы смотреть на него без легкого напряжения в шее. Черные волосы идеально уложены, ни одного седого, карие глаза цепкие, изучающие.
— Доброе утро, мистер Ким, — ответила Ева, и голос прозвучал ровно. Как всегда. Как семь лет подряд.
Он не двинулся с места. Это было странно. Обычно Джошуа проходил сразу в свой кабинет, бросив на ходу «кофе через десять минут» или «перенеси встречу с подрядчиками». Иногда он останавливался, чтобы уточнить детали. Но просто стоять и смотреть — такого не было.
— Вы сегодня не здесь, — сказал он. И это был не вопрос, а утверждение. Констатация факта, словно он заметил протекающий кран или негорящую лампочку. Ева моргнула.
— Простите?
Он чуть склонил голову — жест, который она видела сотни раз на переговорах, когда он примерялся к собеседнику, решал, давить или ждать.
— Вы смотрите в одну точку уже пять минут. Кофе остыл. Вы не заметили, как я подошел. Ева открыла рот, чтобы ответить привычное «все в порядке», но он продолжил:
— Как вы себя чувствуете?
Вопрос повис в воздухе. Простые слова. Четыре слова. Но в них было что-то такое, отчего у Евы внутри что-то дрогнуло. Она смотрела на Джошуа — на его ровную линию губ, на легкое напряжение в челюсти, которое появлялось, когда он ждал ответа дольше трех секунд — и вдруг провалилась.
Семь лет назад.
Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, от которого заныло в висках. Ева стояла в прихожей своей бостонской квартиры — той самой, которую они снимали вместе с Генри два года, той самой, где она собственноручно повесила полки на кухне и купила дурацкий коврик с надписью «Home sweet home», который сейчас почему-то казался насмешкой — и слушала.
Звуки. Она всегда слышала слишком много. Мама говорила: «У тебя абсолютный слух, Ева, это редкий дар». Сейчас этот дар превратился в пытку. Из спальни доносилось дыхание. Неровное, прерывистое. Стон — женский, высокий, с придыханием. И его голос: «Тише, она может вернуться раньше».
Она вернулась раньше. Потому что знакомая, с которой они должны были пить кофе, заболела. Потому что погода в Бостоне в ноябре отвратительная. Потому что судьба иногда любит подкладывать свиней именно так — с размаху, чтобы мало не показалось.
Ева не помнила, как открыла дверь спальни. Помнила только вспышку: его лицо. Глаза круглые, рот открыт, кожа бледная, эти голубые глаза смотрят на нее поверх голого плеча какой-то девушки. Это была Мила, коллега Генри по научной работе. Ее рыжие волосы струились по шее к плечам, на которых были веснушки. И она смотрела на Еву с вызовом, словно это Ева вломилась в чужую спальню.
— Ева, — сказал Генри. — Это не то, что ты думаешь.
Ева засмеялась. Впервые в жизни Ева Уилтон, которую в школе дразнили «плаксой», а в колледже «серьезной не по годам», засмеялась в такой момент. Смех вышел хриплым, рваным, почти истерическим.
— Не то, что я думаю? — переспросила она. — А что я, по-твоему, думаю? Что ты трахаешь свою коллегу в нашей кровати, на наших простынях, которые я купила на распродаже в «Блумингдейлс»?
Генри дернулся, словно хотел встать, но простыня сползла, и он остался сидеть, прикрываясь подушкой. Ева смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сердце — сердце билось ровно, слишком ровно, как у робота. А что-то другое. Какая-то ниточка, которая держала ее веру в людей.
— Собирай вещи, — сказала она тихо.
— Ева, давай поговорим…
— Нет. Собирай вещи. Ты. Она. Все. Чтобы через час здесь никого не было.
— Это моя квартира тоже! — вдруг взвился Генри. — Я плачу за нее половину!
— Быстро, — сказала Ева.
И в ее голосе появилось что-то стальное и холодное, отчего Генри замолчал и наверное, заныло под ложечкой. Она развернулась и вышла. Аккуратно прикрыла дверь спальни. Прошла на кухню, села за стол, положила руки перед собой и стала ждать. Генри метался по комнатам, собирал вещи, орал на коллегу, чтобы та оделась и убиралась, пока Мила обиженно сопела и красила губы в прихожей перед зеркалом. Когда они ушли, хлопнув дверью так, что с полки что-то упало, Ева все еще сидела на кухне и позволила себе заплакать.
Телефон зазвонил через час.
— Ева? Ты чего не пришла? Мы с папой сидим в кафе, ждем тебя, кофе стынет, — голос матери звенел, как всегда, чуть выше, чем нужно.
Ева открыла рот, чтобы сказать «я сейчас буду», но вместо этого выдохнула:
— Я застала его.
Пауза. Потом шум, звон посуды, приглушенное «Стив, иди сюда, это срочно».
— Ты где? — голос отца. Спокойный, ровный, как всегда. Он работал врачом в больнице и умел сохранять хладнокровие в любой ситуации. — Ты дома?
— Да.
— Сиди там. Мы едем.
Они приехали через сорок минут — вломились в квартиру с холодным воздухом, пахнущим городом. Стив сразу прошел на кухню, включил чайник. Марта села рядом с Евой на диван, обняла за плечи дочь.
— Рассказывай.
Ева рассказала. Коротко. Без деталей. Просто факты: пришла, увидела, выгнала.
— Тварь, — выдохнула мама. — Мерзавец. Козлина. Я всегда говорила, что у него глаза какие-то… нечестные.
— Ты говорила, что у него глаза красивые, — напомнил отец, ставя перед Евой кружку с чаем.
— Мало ли что я говорила! Я ошиблась!
Ева пила чай и смотрела в одну точку. Горячая жидкость обжигала губы, но она не чувствовала.
— Что будешь делать? — спросили родители.
— Не знаю.
— Останешься здесь?
Ева подняла глаза. Оглядела квартиру. Вот этот диван они выбирали вместе. Вот эту полку Генри вешал — криво, она потом перевешивала. Вот на этом подоконнике они сидели в прошлое воскресенье, пили вино и смотрели на закат.
— Не могу, — сказала она. — Здесь все им пахнет.
— Тогда, может вернешься к нам? — спросил отец.
Родители жили в пригороде Бостона, в двадцати минутах езды. Маленький уютный дом с садом, где мама выращивала розы, а папа вечно ворчал, что они затеняют грядки с помидорами. Ева любила этот дом. Но мысль о том, чтобы вернуться туда сейчас, с поджатым хвостом и красными глазами…
— Нет, — сказала она тверже, чем ожидала.
Родители посмотрели на нее очень внимательно.
— Тогда куда?
Ева молчала. За окном темнело. В ноябре темнеет рано. Фонари зажглись, разливая по улице оранжевый свет. Где-то сигналила машина. Кто-то смеялся. Жизнь продолжалась.