Тори Гринн – Следствие ведёт Горыныч (страница 2)

– На болото вам ходу нет, – отрезал он и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Там мои мелиоративные канавы. Заблудитесь – не вытащим. А, насчёт детей… – он тяжело вздохнул, разыгрывая скорбь, но от этого жеста пахло фальшью и формалином. – Горюем все, но Болотник – существо древнее, не нам его судить.

В этот момент из-за его спины в глубине сеней мелькнула тень. И я её почувствовал. Резкий, как удар кинжала, холод. Не мой, природный, а искусственный, вымороженный, тот самый, что выжег душу шамана.

Агафья, стоявшая сзади, вздрогнула и побледнела.

– Горыныч… – тихо прошептала она. – Здесь что-то есть… что-то мёртвое, но не так, как ты.

Николай Петрович поймал наш взгляд и резко захлопнул дверь перед нашим носом, бросив на прощание:

– Искать вам тут нечего! Проваливайте!

Мы остались стоять перед его богатым домом, в лицо нам дул промозглый ветер.

– Ну? – спросила Агафья, потирая виски. – Удовлетворил свой интерес?

– Более чем, – я облизнулся, чувствуя привкус его жадности на языке, как острое вино. – Он не просто знает, он причастен. И у него там, в доме, не просто домовёнок…у него есть некий… «холодильник» для Душ.

– Что будем делать? – в её голосе впервые прозвучала неуверенность.

– Сначала – на болото, – неожиданно для себя сказал я. – Нам нужен свидетель и, возможно, союзник. Надо узнать, что именно он заставляет делать этого «плачущего» духа. А потом… – я повернулся и посмотрел на дом фермера, – потом мы вернёмся с визитом вежливости и уже без всяких кошек.

По дороге к гиблому месту я намеренно замедлил шаг, чтобы Агафья поравнялась со мной.

– И что это было там, у него? – спросила она, не глядя на меня.

– Наследство, – ответил я, принюхиваясь к воздуху. – Советские попытки приручить нежить для «народного хозяйства». Помнишь институты, где изучали парапсихологию? Похоже, кто-то не только изучал, но и прикарманил парочку «экземпляров». У них там, в доме, не дух, а инструмент.

Дорожка к болоту становилась всё уже. Впереди, за частоколом мёртвых деревьев, лежало болото – чёрное, бездонное, истекающее тихим ужасом и скорбью. И оно вот-вот должно было заговорить.

Тропа была не просто дорогой – это было путешествие в иное измерение, где понятия «жизнь» и «смерть» теряли всякий смысл. Воздух густел, превращаясь в тяжёлую, влажную вату, пропитанную запахом гниющих водорослей, столетней хвои и чего-то древнего, оставшегося здесь с незапамятных времён. Деревья, окружавшие нас, склонились в немом поклоне, их ветви, обвитые седым мхом, цеплялись за одежду, словно пытались удержать.

Агафья шла впереди, её светлое платье казалось вызывающе ярким пятном в этом царстве полумрака. Я же отставал и каждым шагом впитывал в себя атмосферу этого места. Страх здесь был другим – не острым, как у фермера, а старым, глубоким, как сама трясина. Это был страх заточения.

– Чувствуешь? – обернулась ко мне Агафья и её голос прозвучал приглушённо, будто утопая в тине.

– Одиночество, – ответил я и это была правда. От болота веяло такой бесконечной, всепоглощающей тоской, что моя собственная вечная мерзлота казалась лишь лёгкой прохладой.

Мы почти пришли. Вода, чёрная и неподвижная, будто масло, отражала свинцовое небо. Кое-где из неё торчали коряги, принимавшие в воображении формы сгорбленных стариков и протянутых рук. И тишина… Она была не просто отсутствием звука. Она была живой, напряжённой, словно болото притаилось и замерло в ожидании.

Агафья подошла к самой кромке воды, опустилась на колени и осторожно коснулась поверхности ладонями. Я тут же почувствовал, как по моей ледяной сущности пронёсся болезненный спазм. От неё исходили волны того самого невыносимого тепла – тепла сострадания, понимания, жалости. Мне хотелось зашипеть и отступить в тень…

– Мы пришли не вредить, – тихо, но чётко произнесла она, обращаясь к воде. – Мы ищем детей. Мы знаем, что ты не виноват. Помоги нам.

Сначала ничего не произошло. Лишь пузырь воздуха лопнул на поверхности, выпустив запах сероводорода. Потом вода в нескольких шагах от Агафьи забулькала и из трясины медленно, с тихим чавкающим звуком, начала подниматься фигура.

Это был Болотник, но не тот уродливый рогатый демон из сказок. Он был соткан из самой топи – водоросли вплетались в его волосы, тина стекала по плечам, вместо глаз в его лице были две чёрные, бездонные впадины. От него исходила та самая, знакомая уже скорбь, но теперь, вблизи, я почувствовал и нечто другое – гнев, сдавленный, бессильный, но жгучий.

«Уходите.» – прозвучало у нас в головах. Голос был похож на шорох камыша и хлюпанье грязи. – «Здесь нет ваших детей.»

– Лжёшь, – выдохнула Агафья, но не убирая рук. Её лицо побелело от напряжения. – Они здесь, я чувствую их. Один… ещё жив, он слаб, но жив.

Болотник заколебался. Его тинистое тело колыхалось, словно от ветра.

«Он… Забрал их. Забрал у меня. Он приходит с Холодной Железной Палкой. Она… жжётся. Она заставляет…»

«Холодная Железная Палка». Инструмент, созданный для подавления воли нежити, всё сходилось.

– Что он заставляет тебя делать? – шагнул вперёд я и мой голос, грубый и лишённый тепла, резанул по слуху после шёпота болота. – Где дети?

Болотник повернул ко мне свои безглазые впадины. Я почувствовал, как его ненависть обожгла меня, но на сей раз это был чистый, почти что родственный холод.

«Ты… Мёртвый. Ты поймёшь. Он заставляет меня воровать. Воровать страх. Радость. Память. Всё, что делает их… живыми.» – его «голос» дрогнул. – «Я Хранитель! Я не для этого создан! Я должен убаюкивать топи, успокаивать зыбуны, а не… не высасывать души!»

И тогда я всё понял. Фермер не просто похищал детей. Он использовал древнего духа как насос, чтобы выкачивать из них эмоции, превращая в пустые оболочки, как того шамана. Но зачем?

– А, где он их держит? – настаивал я. – Где ты прячешь то, что у тебя отняли?

Болотник медленно поднял руку и огромный пузырь воздуха вырвался на поверхность в двадцати шагах от нас, обозначив чёрный, затянутый ряской омут.

«Там, в моём сердце. В самой глубокой яме, но вы не достанете. Ни её свет…» – он кивнул на Агафью, – «…ни твой холод. Только он знает, как открыть проход.»

Внезапно Агафья ахнула и отшатнулась от воды, обхватив голову руками.

– Он здесь! Фермер! Он почувствовал, что мы здесь! И он… он не один. С ним тот… Холод.

Я резко обернулся. Сквозь чащу доносился отдалённый, но уверенный звук мотора. Николай Петрович ехал на своём внедорожнике. И он знал, куда ехать.

– Времени нет, – прошипел я, хватая Агафью за локоть и оттаскивая её от воды. – Нам нужно уходить прямо сейчас.

Мы метнулись в чащу, скрываясь за стволами мёртвых деревьев, как раз в тот момент, когда на поляну выехал уазик фермера. Из машины вышел не только он. Рядом с ним возникла высокая, худая фигура в длинном плаще, с лицом, скрытым в тени капюшона. От неё исходил тот самый, искусственный, выхолощенный холод, от которого моя собственная сущность онемела.

«Морок», – прошептало болото у меня в голове и в его «голосе» впервые прозвучал настоящий, животный ужас. – «Бегите.»

Мы бежали сквозь чащу, спотыкаясь о корни, обдирая одежду о колючие ветки. Мы бежали, пока далеко позади не осталось чёрное зеркало болота и два силуэта на его берегу – человек с деньгами и пустота в плаще.

Остановившись в глубине леса, чтобы перевести дух, Агафья, бледная и дрожащая, посмотрела на меня.

– Что это было, Горыныч?

– Это, – ответил я, чувствуя на языке привкус собственного страха, горький и непривычный, – это и есть настоящая нежить. Созданная не природой, а людьми. И похоже, у нашего фермера не просто «инструмент», у него целый арсенал.

Мы оторвались, но не убежали. Мы затаились в самой глубине леса, в заброшенной лесной избушке, которую Агафья знала с детства. Воздух внутри пах плесенью и старой древесиной, но это лучше, чем леденящий холод Морока.

Агафья развела небольшой костёрчик в печи. Пламя отбрасывало на стены тревожные тени, а её лицо, в его свете, казалось осунувшимся и по-новому взрослым.

– Итак, – она сгребла в охапку свои травы и начала методично растирать их в ступке. – У нас есть фермер, который использует древнего духа как насос для эмоций. И его телохранитель – искусственная нежить, созданная, судя по всему, в каких-то советских лабораториях.

– «Морок», – мрачно напомнил я, прислонившись к самой дальней от огня стене. Его тепло било по мне, как физическая пощёчина. – И он не телохранитель. Он – ключ. Фермер не мог бы управлять Болотником без него. Этот «Морок» – подавитель воли. Живой – если это слово тут уместно – камертон пустоты.

– Зачем? – Агафья посмотрела на меня и в её глазах плескалось недоумение. – Зачем фермеру эмоции детей? Он что, коллекционирует их? Пьёт, как эликсир?

Я закрыл глаза, впитывая воспоминания: запах жадности Николая Петровича, химический след, холодок от «Холодной Железной Палки».

– Не коллекционирует. Использует. – я открыл глаза. – Ты же видела его земли. Они ухожены, но почва серая, мёртвая. Он выжимает из неё всё соки своими удобрениями. А что, если он нашёл способ… подпитывать её иначе? Не химией, а чем-то более фундаментальным: энергией жизни, страхом, радостью, волей к победе… – я сделал паузу, давая ей понять. – Он использует их как батарейки, для своих урожаев.