Тори Гринн – Следствие ведёт Горыныч (страница 1)
Тори Гринн
Следствие ведёт Горыныч
Часть 1. Дуэт Тени и Света
Холод в ту ночь стоял не осенний, промозглый, а живой и цепкий – мой собственный. Я сидел в своей конторе, что располагалась в подвале старого купеческого дома и «пил» очередное дело. Вернее, не пил, а вдыхал, смаковал. Вглядывался в пожелтевшую фотографию украденной реликвии – серебряного оклада с иконы. От неё исходил терпкий, пряный аромат жадности святотатца, смешанный со страхом потерять добычу. Это мой единственный деликатес, моя отрава и моё топливо. Я – Горыныч, вурдалак-одиночка, частный детектив по делам нечисти и прочей ерунды.
Дверь с вывеской «Сыскные дела. Разрешение проблем тонких материй» со скрипом открылась, впустив не просто посетителя, а целый вихрь противоречивых ощущений. И пахло… мёдом, сушёным зверобоем и чем-то невыносимо тёплым, солнечным, отчего моя внутренняя мерзлота сжалась в комок.
На пороге стояла она, Агафья, молодая знахарка с глазами цвета летнего неба и упрямым подбородком. Я её знал, вернее, знал о ней. Она лечила бабку Лукерью от порчи, наведённой соседкой-завистницей и от её визитов у меня неделю стоял звон в ушах, будто я проглотил колокол.
– Горыныч? – её голос был мягким, но в нём слышалась стальная струна. – Мне нужна ваша помощь.
– Сомневаюсь, – просипел я, отодвигая фотографию. От неё исходило болезненное тепло, как от раскалённой печки. – Ваше присутствие вредит моему… пищеварению.
Она не смутилась, а шагнула вперёд и швырнула на мой стол свёрток, тряпичный, пропахший слезами и страхом.
– В деревне Омутово пропали трое детей за неделю. Местные шепчут про Болотника. Староста уже и шамана своего нанимал, всё бестолку.
Я развернул свёрток, там лежала дешёвая пластмассовая заколка в виде цветка. Детская вещь, но от неё исходил такой концентрированный, сладковатый ужас, что у меня заныли клыки. Это был не страх перед выдумкой и не ночной кошмар. Это был настоящий, животный, леденящий душу ужас перед чем-то совершенно реальным и чудовищным.
– Болотник, – фыркнул я, стараясь скрыть внезапный интерес. – Старая песня, он дурит мужиков, пугает, топить любит…но детей вязнуть по одному – не в его стиле, слишком… примитивно.
– Я знаю, – твёрдо сказала Агафья. – Но я была на том болоте. Дух там не злой, он… плачет. Я чувствую, он напуган.
Вот именно, это её «чувствую»… От этого слова у меня сводило зубы.
– И что вы предлагаете? Сходить, пожалеть его? Спеть колыбельную? – я язвительно усмехнулся.
– Я предлагаю найти детей, – её глаза вспыхнули. Это тепло обожгло мне кожу. – А вы – лучший, кто может докопаться до сути. Говорят, вы умеете высасывать не только кровь, но и правду.
Лесть…грубая, но эффективная. И этот детский страх на столе… он был таким насыщенным, таким многослойным. Там был и миг удивления и горькое разочарование и осознание предательства. Настоящий шедевр. Я не мог устоять.
– Ладно, – буркнул я, поднимаясь. Мой плащ, пахнущий пылью и вековой мерзлотой, тяжело взметнулся. – Но предупреждаю: ваше светлое лицедейство – подальше от меня. Будите лечить – вышвырну в трясину лично.
– Договорились, – коротко кивнула Агафья и в уголке её губ дрогнула тень улыбки. – А я, в свою очередь, предупреждаю: если вы решите, что дети – это ваша закуска, я вас так припечатаю, что вы напрочь забудете кто вы, где вы и зачем.
Мы стояли друг напротив друга: я – олицетворение холода и цинизма, она – воплощение упрямого тепла и сострадания. Два полюса, которых свело вместе дело о пропавших детях и плачущем болоте.
Ехали мы в Омутово на её разваленной «Ниве» молча. Я – потому что её присутствие в салоне было пыткой. Она – потому что, наверное, молилась своим светлым богам, чтобы сдержаться и не вышвырнуть меня из машины на полном ходу.
Дорога в деревню была сплошным издевательством. Каждая кочка на разбитой грунтовке отзывалась в моих костях глухим стуком, а «тепловое излучение» от Агафьи на соседнем сиденье заставляло мою мерзлотную сущность сжиматься в комок. Она, конечно, пыталась это компенсировать – открыла окно, впустив внутрь промозглый ветер и запах мокрой хвои, но от этого стало только хуже. Теперь в машине пахло её дурацкими травами и тоской российского леса.
– Здесь ничто не хочет жить, – пробормотал я, глядя на чахлые берёзы с облезлой корой.
– Оно просто боится, – парировала Агафья, не отрывая взгляда от дороги. – Когда всё вокруг пропитано страхом, даже деревья сжимаются.
Само Омутово оказалось именно таким, каким и должно было быть – серым, покорным и безнадёжным. Избы стояли криво, будто устав от собственного существования. Люди, которых мы видели из окна, шли, опустив головы, не глядя по сторонам. Их страх был старым, выдохшимся, как запах гнилой картошки из подпола.
Нас ждал староста, мужик с лицом, как у задумчивого кабана, – Федот. Он вёл нас к себе в избу, постоянно оглядываясь.
– Ну, шо, колдунья, привезла своего… – он кивнул в мою сторону, не зная, как назвать.
– Напарника, – сухо закончила за меня Агафья. – Рассказывайте, Федот, с чего всё началось.
Оказалось, первый мальчик, Петька, пропал по дороге из школы. Болото было в стороне, но туда вела тропинка. Все сразу подумали на Болотника. Вторую, девочку Анфису, нашли на краю деревни – мокрую, в тине, но живую. Она неделю не разговаривала, а потом начала твердить одно: «Он не злой, он плачет». А, через день исчезла снова и уже бесследно. Третий, малыш Ваня, будто сквозь землю провалился.
– А, что этот… ваш…Шаман? – спросил я, с наслаждением вдыхая тяжёлый, густой страх Федота. Он пах забродившим квасом.
– Семён? – Федот махнул рукой. – Собирался на болото, наутро нашли спящим на пороге. Очнулся – и ни слова, речь у него отняло.
Агафья встрепенулась.
– Он здесь? Можно к нему?
Федот отвел нас в соседнюю избу, где на лавке у печи сидел тщедушный мужичок и безучастно смотрел в стену. От него исходил странный, плоский запах – не страх, а пустота. Как будто всё содержимое, включая душу, у него вынули и оставили одну оболочку.
Агафья приблизилась, её руки начали излучать то самое невыносимое, согревающее сияние. Она прикоснулась к его вискам. Я с готовностью отскочил на порог – меня чуть не вывернуло от этой вспышки «добра».
– Его… не испугали, – тихо сказала она, отходя. – Его опустошили. Высосали всё – и страх, и волю, и память, дочиста.
Я не удержался и ехидно ухмыльнулся.
– Поздравляю! Ваш Болотник оказался гораздо интереснее, чем мы думали.
Но тут же моя усмешка замерла, потому что я почувствовал кое-что ещё. Что-то, что не лежало на поверхности. Оно пряталось за густым и привычным страхом всей деревни – это был другой, едва уловимый след. Он был острым, холодным и… знакомым. Он пах не болотной тиной, а чем-то химическим, техногенным и безумной, всепоглощающей жадностью.
Я вышел на улицу, оставив Агафью с её пациентом и глубоко вдохнул. Да, вот он. Этот след вёл не на болото. Он вёл к краю деревни, к дому побогаче других, с новой крышей и высоким забором. К дому того самого фермера, что скупал здесь земли.
Именно в этот момент из-за угла избы вышла та самая девочка, Анфиса. Та самая, что говорила, что дух плачет. Она была бледная, почти прозрачная. Но она смотрела прямо на меня и шёпотом, который услышал бы только я, сказала:
– Он не виноват, его заставляют.
И тут же испарилась, будто её и не было.
Я обернулся к выходящей Агафье.
– Ну что, светлая наша? Готовь свои целебные порошки. Похоже, нам на ферму. Наше зло, пахнет не тиной, а деньгами.
Болото могло подождать; его слёзы были старше, чем эта деревня. А, вот запах свежей жадности и страха, исходивший от ухоженного дома с новым забором, был злободневным и зовущим.
– И как мы представимся? – спросила Агафья, пока мы шли по грязи деревенской улицы. – Случайные путники, заблудившиеся в трёх соснах?
– Чем проще, тем правдоподобнее, – проворчал я. – Скажем, что ищем пропавшую кошку, чёрную, с дурным глазом. Ищем её по всей округе.
Агафья фыркнула, но не стала спорить. Моя способность врать была для неё таким же инструментом, как её травы.
Фермер, представившийся Николаем Петровичем, оказался мужчиной в самом расцвете сил, с лицом, которое пыталось казаться приветливым, но насквозь пропиталось самодовольством. Он встретил нас на пороге, не приглашая внутрь. От него исходил тот самый химический запах – удобрений, денег и холодного, расчётливого ума. Его страх был другим, нежели у остальных деревенских – не животным, а социальным. Он боялся потерять то, что нажил.
– Кошка? – он усмехнулся, окидывая нас насмешливым взглядом. – У нас тут дети пропадают, а вы про кошек. Ищите, кто ж вам мешает. Только на мои земли – не суйтесь, там техника работает, опасно.
Я сделал шаг вперёд, входя в его личное пространство. Мой внутренний холод потянулся к нему, пытаясь притушить его уверенность.
– Понимаете, Николай Петрович, – сказал я сладковато-ядовитым тоном, – эта кошка не простая. Она на особом положении у одной… влиятельной особы. Может, вы видели? Говорят, она к болоту бегала. – Я внимательно следил за его глазами.
При слове «болото» его зрачки на мгновение сузились. Не страх, а раздражение и что-то ещё… знакомое. То самое ощущение пустоты, что витало над опустошённым шаманом.