Торгни Линдгрен – Вирсавия (страница 42)

Иоав еще ходит по дому, он знает, что обречен смерти, каждый день он приносит жертвы в скинии Господней, он чувствует над собою страшную тяжесть Господа, плечи его согнулись, походка стала шаркающей и спотыкающейся, Бог начал прижимать его к земле, ведь он знает, каков Бог.

Мне Иоав каждый день дарит смоквы, у него есть сад со смоковницами у подножия Кармила, он знает, что я люблю смоквы более всякой другой пищи. И он преподносит их будто жертву, которая неким образом могла бы оказаться полезной для него, первые смоквы, и смоквы осенние, и лепешки со смоквами, именно от смокв тело мое тяжелеет и внушает все больше почтения.

Тех десять жен, которые не последовали за нами в Маханаим и которыми Авессалом овладел в священном своем безумии, царь велел запереть в женском доме, никому не дозволено ни входить туда, ни выходить, еду им подают через отверстие в двери, они должны жить как вдовы, говорит он, это я так сказала, они скорбят по Авессалому, еду им ставят каждый день, но, быть может, все они уже умерли.

Иногда царь спрашивает:

Где Шафан? Я хочу, чтобы он играл мне. Шафан, отрок.

Тогда Соломон идет к нему и играет, и царь говорит: не забывай своих упражнений, Шафан! Музыка должна течь из-под правой твоей руки как священный елей и птичий щебет!

_

И вот поразил царя Давида телесный озноб, пронизывающий до костей. Случилось это в месяце зифе, когда всем остальным зной казался невыносимым. Сон удалился от него, и он все более напоминал видом одинокую птицу на кровле.

Его покрывали многими овечьими шкурами, теми, какими прежде махали пред лицом Господа, однако же царь непрерывно трясся и дрожал от холода.

А вино, которое Мемфивосфею щедро дарило тепло и сон, царь даже проглотить не мог, вытекало оно из углов рта.

И Вирсавия сказала: женщина — самое теплое из всех сотворенных существ, пусть поищут ему женщину в самом жарком возрасте.

Ибо знала она: цари и боги пробуждались к новой жизни, даже восставали из мертвых в искрящемся жаре, излучаемом юностью.

И нашли Ависагу Сунамитянку, Соломон нашел ее и нарек Суламитою по городу, где он отыскал ее. Люди говорили, что иссохшие деревья, которых она коснулась, через десять дней давали плоды и что бесплодные ослицы тотчас делались стельными, если она похлопывала их по ляжкам, вот потому-то Соломон и захотел увидеть ее, купцы вавилонские говорили, что подлинное ее имя Иштар, однажды ее вывели в пустыню, и в следах ее возросли цветущие розовые олеандры.

Когда Соломон увидел ее, он сей же час понял, что способна она исцелить царя; если же озноб в его теле противостанет Суламите-Ависаге — значит, царь неисцелим. Была Ависага смугла, ибо солнце опалило ее, а была она поставлена стеречь виноградники, зубы ее были как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, волоса длинные, черные и блестящие, а груди высокие, с острыми сосцами.

И легла Ависага Сунамитянка с царем, забралась под гору овечьих шкур, и те, что стояли поблизости, якобы слышали, что шептала она имя Фамари, а когда пальцы ее тронули лепешку из смокв, что лежала на гноящейся ране на шее царя, выросла из лепешки ветвь смоковницы с пышной листвою.

Двадцать восемь дней, все время чистоты своей, оставалась она подле царя.

Но он не познал ее, нет, когда увядшие руки его ощупывали ее тело, он не мог различить ее члены, он уже не знал с уверенностью, что есть груди, и чрево, и стыд, не помнил, для чего потребны эти разные члены, озноб сделал его пальцы слепыми.

И когда на двадцать восьмой день встала Ависага Сунамитянка с постели, царь Давид по-прежнему дрожал от холода, но с того боку, где прикасалась к нему Ависага, кожа его сделалась морщинистой и иссохшей.

Тогда Вирсавия приказала всем покинуть царский покой. И сняла она свои одежды и сама легла с ним.

В скором времени дрожь его утихла, и страшный холод отступил от его плоти. Вирсавия лежала на левом боку, Давид прижался к ней, как новорожденный ягненок к овце, заполз в ее тепло, будто младенец.

Будто тепло это было поистине единственно божественное, что воспринял он в жизни своей.

А она ощущала, как он исхудал, колени его, и таз, и локти врезались в ее плоть, будто оленьи рога, и она осторожно приподняла его голову и положила себе на плечо, чувствуя его дыхание на мочке уха.

И впервые за долгое-долгое время она услышала его голос.

Вирсавия, сказал он.

Да, отвечала она, очень тихо и осторожно, чтобы не спугнуть его.

Святое более не помогает мне, сказал он одышливо.

А когда-нибудь оно помогало тебе? — спросила она.

Не знаю, сказал он. И немного погодя: что есть святое?

Непостижимое и неопределенное — вот единственно святое, сказала она.

И тогда он спросил, спросил так, будто не иначе как всю жизнь ошибался:

Как же неопределенность становится святынею?

Когда мы понимаем, что она существует, отвечала Вирсавия, и когда осознаем, что она непостижима и неопределенна.

Я всегда искал святого у Господа, сказал он.

Да, сказала она. И наверное порою находил.

И он долго лежал молча, впитывая непостижимый жар, идущий от нее.

Потом наконец спросил, и голос его был тих, как едва внятный шепот, и она едва сумела разобрать его слова, он спросил запинаясь, почти испуганно, будто опасался, что у нее не будет ответа: каков есть Господь?

И она ответила немедля, из глубины защитительного своего тепла:

Он как я. Совершенно как я.

И она почувствовала, как он расслабился в ее объятиях, кости его и члены как бы обмякли, и дыхание успокоилось, будто он засыпал.

Но затем она услышала, как он тихо, почти неслышно повторил про себя ее слова, будто пытался охватить их во всей их беспредельности и уразуметь до конца непостижимый их смысл.

Он как ты, сказал он. Да, Он как ты.

И в едва внятном, почти беззвучном шепоте явственно слышалось счастье.

Потом они просто молча лежали рядом, она слышала, как дыхание его слабеет и замедляется, он жевал прядь волос, которую она правой рукою поднесла к его губам, и временами причмокивал устало и приглушенно, как засыпающий младенец.

И вот, когда она уже давно думала, что он спит, когда она уже была уверена, что он уснул навеки, он вдруг очень ясно и отчетливо произнес, и она ощутила кожею плеча дрожь его горла, дрожь, которую так часто видела и слышала, но никогда дотоле не ощущала: ты совершенна, Вирсавия. И совершенство — величайший твой изъян.

Таковы были последние слова царя Давида.

Погребли царя Давида в Иерусалиме. Вирсавия велела писцу записать его последние слова, то был псалом, один из самых длинных, какие он когда-либо слагал, и священники пели этот псалом в скинии Господней.

И воцарился теперь сын Давидов, Соломон. Но он был еще очень молод, он не хотел править царством, каждый день сидел со своими зодчими и писцами, он постоянно был занят тем, что совершит, когда войдет в зрелый возраст и в старость.

И Мемфивосфей тоже умер. Всего лишь через семь дней после царя. В Лодеваре, в земле Галаадской, есть его гробница, но она не настоящая.

А Вирсавия семь лет правила царством, в ее правление войско получило коней и колесницы из Эреха, что в земле Сенаар, четыре тысячи коней.

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

«Писать начинают для того, чтобы выяснить, для чего начинают писать». Эти слова принадлежат замечательному шведскому писателю Торгни Линдгрену.

Он родился в 1938 году в городке Нуршё на севере Швеции. Его литературный дебют состоялся в 1965 году, когда Линдгрен выпустил первый сборник стихов. Но литературную известность ему принесли романы, рассказы и пьесы, переведенные на многие языки мира. Среди наиболее читаемых произведений Линдгрена — «Свет», «Бог любви Фрё», «Фигуры», «Похвала истине» и, конечно, повесть «Путь змея на скале», появление которой критика назвала событием в современной шведской литературе.

Эта повесть выходила и в русском переводе. Кроме того, в нашей стране были изданы романы «Пчелиный мед» и «Страшит тебя минута», цикл рассказов «Красавица Мираб» и сборник «Легенды».

Роман «Вирсавия» увидел свет в 1984 году. Он переведен на двадцать два языка. Газета «Свенска дагбладет» писала о нем: «Замечательный, более того, блестящий роман, он подобен старинной бронзе, которая кажется жесткой и неподатливой, но в то же время излучает мягкий, как бы отраженный свет».

В Швеции роман «Вирсавия» удостоен издательской премии «Эссельте», во Франции — премии «Фемина» за лучший зарубежный роман. Это лишь часть наград, которые Торгни Линдгрен получил за годы литературной деятельности. В 1991 году он стал членом Шведской академии.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.