Торгни Линдгрен – Вирсавия (страница 39)

Однако тот совет, который Ахитофел дал ему касательно десяти жен и наложниц, внушил Авессалому осторожность и подозрительность, и он решил послушать также совета Хусия, того, что видел Бога.

А Хусий призвал к осторожности, с ним всегда так было, ту осторожность, что от рождения наполняла его самого, он желал передать другим. Отец твой и его люди могучи в гневе своем, сказал он, они подобны медведице в поле, у которой отняли детей, они — воины ужасные, они никогда не отдыхают, их врасплох не застанешь.

И вновь вспомнил Авессалом мерзкий совет Ахитофела касательно жен, как видно, Ахитофел склонен к преувеличениям и поступкам опрометчивым, если не сказать безрассудным, Хусий же, напротив, поистине обдумывал трудности, хоть и с закрытыми глазами.

И он решил последовать совету Хусия. Он будет ждать, соберет к себе всех воинов, которых можно отыскать в этой земле, что была теперь его царством, а потом, в свое время, сойдется с Давидом на поле брани и уничтожит его.

Но Ахитофел не мог стерпеть, чтобы советы его отвергались, он призвал имя Господа и имя Вирсавии, ведь она была дочерью его сына. Если бы она была здесь! — вскричал он, не сознавая, сколь неприлично и предосудительно было бы ее присутствие у Авессалома, он был вне себя от гнева и ожесточения, оттого что царь Авессалом предпочел его советам советы Хусия; Хусий поднял веко свое и сострадательно посмотрел на Ахитофела, он видел, что ярость Ахитофела божественна, но все-таки поддержал своего царя: да, подожди твоего часа, собери войско, которому достанет силы истребить весь народ Давидов, не позволяй поспешности сердцу твоему!

Когда же Ахитофел пришел в себя, он оседлал осла и поехал в дом свой, в Гило, он оставил Авессалома, даже проклял его и, воротившись домой, поделил наследство свое между сыновьями, а потом повесился на балке перед домашним жертвенником, удавился пред очами Господа, Хусий же распространил слух, что удавился он петлею из собственной своей бороды.

Из Кедрона Вирсавия, и Давид, и Иоав, и Соломон, и народ пошли дальше через гору Елеонскую к долине Иордана.

Давид меж тем выпрямился на муле своем и время от времени обменивался словами с людьми, что были вокруг, — простыми словами утешения и ободрения, а когда встречали они мужчин и женщин, что, поникнув головою, печально стояли у дороги, он поднимал руки в знак привета, как бы говоря: это всего лишь исход, а после исхода будет возвращение, и даже возрождение.

Когда же иные глумились над ним, и издевались, и предавали его осмеянию за то, что теперь он был отвергнут, когда некоторые даже бросали в него грязью и камнями, он только говорил: оставьте их, ибо не ведают они, что творят, их устами говорит Господь, никто не может возвыситься, не будучи прежде унижен.

На восточном склоне Елеонской горы, на дороге Иерихонской, встретился им Сива, слуга Мемфивосфея, с парой навьюченных ослов, и на них хлебы, мехи с вином и виноградные лепешки. И Давид спросил, куда он направляется.

В Иерусалим, отвечал Сива. Господин мой Мемфивосфей будет иметь ослов, чтобы ездить, и вино, чтобы пить. Он ждет справедливости от царя Авессалома, ведь как-никак царь Саул был отцом его отца.

И прежде чем Вирсавия успела сказать хотя бы слово в защиту Мемфивосфея, Давид решил, что должно отнять у него все его достояние и подарить слуге его.

Да, поистине он почти оправился от колебаний и отчаяния.

Близ Маханаима, у потока Иавок, на том месте, где патриарх Иаков видел воинства ангелов Божиих, они остановились и стали там ждать.

Вирсавия велела послать гонца в Равву к царю Сови — никогда не сможет она забыть милую Равву, сказала она, — и к приемному отцу Мемфивосфея Махиру, который сжалился над Мемфивосфеем, прежде чем над ним сжалился Давид, и к Верзеллию, купцу, что владел родным своим городом Роглимом, вправду владел он всем — домами, скотом, людьми. И велела она сказать им: царь Давид и дом его нуждаются в пище, и палатках, и постелях, и вине, а также и в людях, воинах с мечами, и копьями, и луками.

Все это было теперь приготовлено для них у Маханаима: хлеб, и бобы, и мясо, и мед, Верзеллий прислал от самого Роглима стадо овец, и вина, и сливок, и сыров, что размером превосходили венец аммонитского царя. Прибавилось и воинов: из Галаада, из окрестностей Роглима, пришла тысяча воинов, из земли Аммонитской — три тысячи, из Маханаима и страны Гадовой — общим числом пять тысяч, и воины продолжали стекаться к ним со всех сторон, город Маханаим не вмещал такого количества, Давид и Иоав приказали главной их части расположиться у переправы, где Иаков, когда еще не было народа, боролся с одним из сынов Божиих и победил его.

Через двое суток Иоав смог окончательно исчислить войско: пятижды шесть тысяч.

И в душе Давида пробудился дух битвы, он давал воинам приказания и советы, проверял оружие и одежду, велел им упражняться в стрельбе из лука и в метании копья и в сражении на мечах, он снова мог проворно ходить, и исполнять танцы с дротиком, и одним прыжком вскакивать на своего мула, мысль о том, что он вновь вступит в брань, как бы стерла многие-многие годы, которые обыкновенно тяготили его и склоняли к земле. И куда бы он ни шел, повсюду следовали за ним Вирсавия и Соломон. И он говорил им: Дух Божий вновь со мною.

Когда же пришла весть, что Авессалом со всем своим войском собрался теперь в Ефремовом лесу, за Иорданом, на границе земель Аммонитских и Моавитских, Вирсавия сказала Давиду:

Ты более не воин, хорошо бы тебе посмотреть на себя со стороны: чрево у тебя слишком тяжелое, руки лишились крепких мускулов, глаза утонули во впадинах своих, плечи согнулись, — она говорила ласково, но и с насмешкою, насмешливо, но и с ласкою, — да, все, что у тебя осталось, это святость твоя и избранность, ради них будет сражение, но нельзя их подвергать опасности в сраженье.

И она спросила Иоава и народ: вправду ли должно ему подвергать свою жизнь опасности?

Нет, нет! Пусть он останется здесь, в Маханаиме!

А храбрые его сказали:

Если удача в битве отвернется от нас, пусть вынесут его из города, пусть он будет тогда вместо ковчега, вместо Господа, тогда будет он один то же, что нас десять тысяч!

Когда войско выходило, Вирсавия, Давид и Соломон стояли у городских ворот. И каждому начальнику и каждому отряду воинов Давид говорил: сберегите мне сына моего Авессалома, не причините ему вреда, ведь он не вполне понимал, что творит, он еще дитя. Когда же последний прошел мимо, когда никто уже не мог его слышать, он вскричал:

Ибо знайте, я люблю его!

_

Два дня и одну ночь продолжалось сражение, двадцать тысяч человек были поражены, земля меж деревьев, а были это преимущественно дубы, тамариски и теревинфы, кишела воинами и покрылась кровью и израненными телами, лес Ефремов таков, что от утренней до полуденной жертвы добрый ходок может обежать вокруг него.

На второй день вечером Авессалом уже видел, что потерял слишком много воинов, что битву эту нельзя ни выиграть, ни проиграть, но он не хотел убегать, нет, он не хотел быть убегающим царем, каким был Давид, и решил он ехать верхом в Маханаим и сдаться на милость отца своего, вернее, оба они могли сдаться на милость друг друга.

Он направил своего мула на север, к Рамофу, это был город, где народ из колена Гадова давал убежище убийцам; раньше он приметил источник у этой дороги, а мул его томился жаждой, и ненароком попал он в кусты роз, густые кусты роз под двумя теревинфами, и он подумал: мечом я прорублю себе дорогу в кустарнике. Но мул испугался шипов на кустах и резких движений Авессалома, когда тот рубил мечом вокруг себя, и взбрыкнул копытами, и стал на дыбы.

Как раз в эту минуту подскакали к кустарнику два из воинов Иоава, и они увидели друг друга — Авессалом и эти два воина. Авессалом сунул меч в ножны и хотел было снять с плеча лук, колчан со стрелами висел впереди него, он легко мог достать его левой рукой. Но тут крепкий розовый шип вонзился мулу в подглазье, и тот, обезумев от страха, ринулся в сторону, Авессалома подбросило в седле, и волоса его, те самые волоса, что остриженные были тяжелее новорожденного ягненка, запутались в ветвях теревинфа, и он повис между небом и землею, а мул убежал своею дорогой. Авессалом попытался выхватить меч, ведь мечом можно бы обрезать ветви, державшие его, или хоть пышные волосы, но тщетно, вся сила его уходила на само висение и барахтанье, ветвь раскачивалась, так что ноги его порою касались пальцами земли и давали ему опору, необходимую, чтобы не сломалась шея; Давидовы воины несколько времени наблюдали за ним, а потом поспешили к Иоаву.

И Иоав спросил:

Вы убили его?

Нет, ответили воины, мы его не убили. Царь сказал: не причините Авессалому вреда, он ведь еще дитя.

Но Иоав сказал: дитя! Он уже прожил мужской возраст!

И он сам поехал к кустам роз и к теревинфу, где висел Авессалом.

Тот уже не боролся со своим мечом и мертв не был, но тело его утомилось и ослабело, лицо было изодрано, будто рассвирепевшая женщина исцарапала его до крови своими ногтями, и когда увидел он Иоава, то сразу понял, что произойдет, он не молил о пощаде, недостало ему сил молить о пощаде, все, что он мог выдавить израненными губами, было: