И достойным быть прощанью.
В городе мы древние слова шептали,
Так, чтобы никто не знал, не слышал,
Прятали их глубоко внутри нас,
И они становились язвами,
Болели и нарывали.
Смятение,
Должно быть, спряталось
Далеко в сарае,
Где лежит одежда мертвых.
Из замочной скважины
Веет холодом.
Я очень боюсь
Открыть рот.
Этот город
Станет первым городом.
Эти огни
Под моим окном —
Здесь нет темноты.
Здесь должен быть
Кто-то, кроме меня.
Он лежал в постели,
В бреду и в поту.
Я сидела рядом с ним
В желтом защитном костюме,
Сидела у постели
И пыталась понять его знаки.
Он умирал
И хотел узнать, откуда я родом.
— Я из Норботтена, — ответила я,
Никогда не сидевшая раньше у постели умирающего.
Его лицо засияло:
— Линдегрен, — сказал он, —
Прочти Эрика Линдегрена!
Он умирал,
Но при этих словах его лицо засияло.
Я давно уже забыла,
как он выглядел —
Мужчина в четвертом отделении
Больницы Серафимов в Стокгольме,
Летом 1975 года,
Но как же сияло его лицо
В тот миг!
Я уехала далеко
На неизвестный остров,
Но в доме, где я жила,
Окна выходили на север,
А на островке напротив
Жили лебеди.
Я видела их постоянно.
Я искала дом старого поэта —
Когда-то я прошла мимо его почтового ящика,
Проследовала по тропинке вдоль берега,
Но до самого моря спускался густой лес
И дома прятались в нем.
Тропинка закончилась,
Я оказалась в тупике.
На обратном пути я выбрала другую дорогу,
Которую раньше не видела,
Через пару мгновений с нее открылся вид:
Дома и луга,
Аллеи сирени и ландышевые холмы,
И море, прямо передо мной!
В густом тумане
Я вижу огни,
