Tony Sart – Ведун (страница 42)
– Ты что это? – сипло гаркнул он.
Но я не слушал. Обуянный лихим задором, выкрикивал несусветную чушь, переплетая ритм черной волшбы под себя, меняя суть, переворачивая так, как нужно мне:
– Ты что творишь? – вновь закричал чернокнижник, но теперь истерично, испуганно. Он совсем забыл про свой обряд, про малыша, про все вокруг. В глазах его плескался ужас.
Растеряв все свое недавнее величие и игривость, он рванулся ко мне и зло зашипел:
– Прирежу! Лучше уж снова искать другого выкормыша Ведающих-отступников, нежели ты сейчас нас всех погубишь!
Он уже перебрался через пень и теперь быстро приближался ко мне. В руке крепко сжимал все тот же кривой нож. Нас уже разделяло с десяток локтей. Вот сейчас он дойдет и деловито сунет мне медное лезвие в живот.
Но мне было совершенно плевать. Я продолжал выкрикивать последние слова наговора, чувствуя, как меня почти полностью уже поглотил кураж, а резь в пальцах от огня стала нестерпимой.
Я улыбнулся колдуну и тихо щелкнул пальцами.
Непонятно откуда вдруг на мшелом полу взялся корешок. Совсем небольшой, выбрался из-под зеленого влажного покрывала, показал свету древесный, измазанный землей бочок. Да так невовремя, что чернокнижник разом налетел на него ногой, споткнулся, стал заваливаться вперед. И вроде не сильно – упади на колени, прими удар на руки о землю, побранись на содранные ладони, да и делов-то. Но тут, как на беду, обе веревки-подпояски от кушака запутались вокруг ног, плотно обмотали полы черного кафтана. Будто спеленали. А вторая рука, та, что пустая, без ножа, возьми да и отстранись в сторону. И вроде как равновесие ловит, а будто, наоборот, вбок тянет.
И нож кривой так неудачно вверх лезвием стал задираться.
Прям беда.
Я смотрел, как колдун падает. Медленно, будто в киселе.
Вот он валится мешком прямо на пол, прямо всем весом, не в силах сгладить удар. Вот рука с ножом хитрым ужом проскальзывает вниз под телом.
Прямо к горлу.
И я уже понимал, что еще миг, и медная полоска войдет по рукоять под куцую черную бородку.
Я очень этого хотел. Жаждал. Представлял пропавших, загубленных чернокнижником детей из Верес. Наверняка он совершил очень много зла. Наверняка.
Но я не смог. Не смог пересилить себя и убить человека.
Зная, что буду корить себя за это, но не в силах поступить иначе.
Легкое движение горячих пальцев, и лезвие ножа чуть уходит плашмя, мимо горла.
Рассекая до кости щеку колдуна.
Страшный крик, и мир тут же возвращается в привычную свою колею. Потеряв интерес к происходящему, он расступается от хижины. Исчезает духота.
Молчит внутри голос, но мне кажется, что я чувствую его довольное присутствие.
Корчится от боли на полу колдун, схватившись за лицо, заливая кровью мох.
Корчится.
Живой.
Почти сразу я осознал, что не ощущаю прежней стальной хватки. И действительно, умраны, потеряв веление хозяина, мигом освободили нас и теперь стояли безучастными истуканами, все так же бездумно таращась пустотой глазниц куда-то вдаль.
Не обращая внимания на чернокнижника, мы с Ладой кинулись в мальчишке на пне.
Убедившись, что малыш не пострадал от обряда, мы аккуратно снесли его с пня. Он все еще был без сознания, а потому я подхватил легкое детское тельце и быстро направился к выходу. Прочь из страшной хижины.
Когда мы были уже на пороге, в спину мне раздалось хриплое:
– Ты даже не знаешь, ведун, с чем играешь. Думаешь, раз сын лиха, то, как и оно, можешь играть с Былью и Небылью? Только лихо такое может, потому как чуждо ей все человеческое. Ты же запомни, Неждан. За все надо платить! И не всегда цена равнозначна будет…
Я не обернулся. Крепче сжал зубы и шагнул прочь.
Мы шли по лесу долго. Не было спешки теперь, да и до рассвета оставалось никак не меньше часа, а потому легко могли заплутать, оступиться или же вообще ухнуть в овраг.
Малыш у меня на руках, кажется, уже просто спал. Идя вперед, стараясь плечом придерживать ветки, чтоб не посекли мальчишку, я думал обо всем произошедшем. Когда лихое наваждение окончательно отступило, на смену ему пришло похмелье тяжких раздумий. Вопросы и сомнения теперь раздирали мою голову, норовя расколоть ее изнутри.
– А я сразу в тебе почуяла что-то… нечистое.
Не вмиг я сообразил, что Лада заговорила со мной. Ошалело глянул на нее. Моргнул. Она улыбнулась, подмигнула.
И мы тихо, чтобы не потревожить малыша, рассмеялись.
– Если то, что сказал колдун, правда, – чуть погодя уже серьезно добавила она, – если у тебя с нечистью родство, то не сторонись меня, Неждан. Я чем смогу – помогу.
И, потупившись, добавила свое любимое:
– Все же как родной ты мне стал.
Почему-то даже в предрассветных сумерках я был уверен, что она покраснела.
Постепенно лес редел, и вскоре мы уже различали меж стволов алые отблески. Светало.
Я вдруг встревожился, глянул вбок, на небо. Туда, где бледно-розовое зарево гнало прочь покрывало мрака. Никак не могло быть два рассвета.
Мы с Ладой переглянулись и, несмотря на усталость, ускорили шаг.
Чем ближе подходили к окраинам леса у Верес, тем яснее приходило понимание, что произошло что-то ужасное. Кругом уже разнесся запах гари, душный, едкий, а дым, как туман, плавал меж стволов деревьев. А когда мы вышли на опушку невысокого холма, с которого открывался вид на деревню, все стало окончательно ясно.
Верес больше не было. Лишь догорающее пожарище. Селение выжгли полностью. Острый запах гари резал горло, лез в глаза. Мы долго вглядывались, вслушивались, надеясь разобрать хоть крик, хоть плач, хоть зов помощи или суету тушения пожара.
Тишина.
Только гул затухающего жара.
– За все надо платить, – глухим, бесцветным голосом сказал я.
Лада промолчала.
Лишь положила мне на руку ладонь.
У меня на плече заворочался, просыпаясь, малыш.
Водяной