Tony Sart – Ведун (страница 41)
– Трудно найти хороших услужников. – Я с опаской теперь следил за его руками, где в рукавах прятался кинжал.
– Верни ребенка, – хрипло сказал я, хмурясь. – Верни добром! Не будет тебе теперь покоя. Ясно, что ты детей сгубил, не скинуть уже это на нечисть. Будут за тобой по пятам идти, везде по земле Руси искать будут. Но сейчас уходи, коль отдашь малыша!
– Хорошее предложение, ведун, – беззаботно улыбнулся колдун, медленно двигаясь вокруг пня. Тронул мимоходом плечо тихого, недвижного ребенка. Мы с Ладой разом подались вперед. Одна мысль сейчас была у нас – уберечь дитя. Незнамо, что на уме у чернокнижника, а потому первым делом забрать малыша. А там уж посмотрим, как повернется судьба. Судя по ехидной ухмылке лиходея, он прекрасно понимал это. – Хорошее. Но у меня свои планы.
Он уперся руками в пень, склонился над ребенком, будто прислушиваясь к мерному детскому дыханию.
– Времени у меня немного, ведун. А планов громадье! Величие! – Голос его стал меняться, набирать силу. – Величие ждет меня! Вечное!
Раскатисто прогрохотали его слова под сводами хижины. Дрогнули языки пламени в лампадках, зашумел ветер в печной трубе.
Я же, не особо обращая внимания на постепенно впадавшего в экстаз собственных мечтаний колдуна, мельком глянул на Ладу. Она коротко кивнула, показывая глазами перед собой. Ее план был предельно понятен и прост: грубой силой кинуться на лиходея, повалить, прибить к земле. Наши наговоры и волшбы против нечисти тут были бесполезны, но и колдун, коль решит остановить нас своей ворожбой, тоже разобьется о заготовленный гостинец Лады. А потому оставалось лишь, как в молодецком бою, решать все скоростью, сноровкой да силушкой. Хоть я и не отличался богатырским станом, а Лада и вовсе была не больше подростка, но и чернокнижник выглядел щуплым, сухим.
Чуть выждав, когда увлекшийся рисованием своих великих планов колдун отвлечется, мы рванули вперед…
И не смогли сдвинуться с места.
Поначалу я с недоумением подумал, что чернокнижник все же умудрился накинуть на нас чары, пробив обереги, но спустя миг понял, что все гораздо проще. Почти мгновенно перехватило дыхание, грудь сковали крепкие объятья чьих-то рук. Намертво держали, не разорвать.
Я дернулся раз-другой и перевел взгляд на Ладу. Она тоже была в плену – обоих нас цепко держали два мертвяка. Пустые глазницы, ввалившиеся щеки с сухой пергаментной кожей, безвольно обвисшие рты и железная хватка. Какая бывает только у нежити – чуждая, искаженная сила. В нос резко ударил запах сухого тлена.
– Ах да, – вдруг прервав свой величественный монолог, спокойно обратился к нам колдун. – Сейчас у меня небольшая… затея с этим дитятком. А чтобы у вас, горячие головы, не возникло желания со мной раз на раз выходить силушкой меряться – мои подручные вас чуток попридержат.
Он вновь замер перед пнем, широко расставив ноги и явно готовясь к какому-то обряду.
– Это ненадолго, гости дорогие. А после уже подумаем, что делать с вами, ведуны. Сгубить вас, конечно, нельзя: Уговор между Былью и Небылью и нам до поры чтить надобно, – а вот на каком на погосте оставить, чтобы случайная нежить потерзала, то вполне. Хотя тебя, Неждан, трогать не буду. Все же лихий сын… – Колдун уже больше бормотал. Он сосредотачивался, уходил в себя, в ритуал. – А девку… девка не нужна…
В бессильной ярости мы с Ладой тщились вырваться из хватки мертвяков-умранов. Куда там – не под силу простому человеку разомкнуть такие путы. В злом порыве Лада крикнула пару матерных укоротов на нежить, державшую меня, но впустую. Мертвяк даже не шелохнулся – явно лиходей защитил своих рабов. Да и вообще Слово плохо действовало на примитивную нежить из покойников.
Так мы и стояли, почти обвиснув на руках умранов, с отчаянием взирая, как колдун готовится к чему-то страшному.
А чернокнижник уже читал свои наговоры.
Губы его быстро шевелились, шепча череду нужных слов, вплетая силу, единственный смысл. Глаза его широко открылись, впился он взглядом в ребенка, не отрываясь от тела малыша. Руки чернокнижника жили своей жизнью: из широких рукавов возникли сначала куски бересты, испещренные угольными каракулями знаков, легли на пень; следом оттуда явились свету три пучка сухих трав, невиданных даже мне, упали поверх бересты; а за ними…
Колдун продолжал доставать и раскладывать из недр рукавов (бездонные они у него, что ли, будто зоб у Коловертыша?) самые разные предметы для обряда, составлял их в единственно нужном положении на пне, не прекращая ни на миг плести узор слов наговора. Вспыхнули трескучими искрами воткнутые в щели пня лучины. Вылезла мягко из-под ткани на запястье тусклая кривая змея.
Нож.
Бормотание колдуна становилось быстрее, громче, превращаясь из бессвязного потока в осмысленную речь. Голос его вновь нарастал, как при недавнем запале. Уже можно было разобрать обрывки наговора.
Со стороны, рискни приютиться в ночной страшной хижине простой путник, могло показаться, что колдун перебирает разрозненные нелепые слова. Но мы с Ладой сразу почувствовали знакомый ритм наговора. Здесь не имели значения сами слова, их порядок и смысл, главное в волшбе – чарующая, уводящая в беспамятный транс ритмичность. Она вгоняет говорящего и слышащих в пограничное состояние между Былью и Небылью, чтобы сказанное, пусть даже и внешне пустое, обрело силу. Как-то старый Баян, находясь в добром расположении духа, рассказывал нам, что где-то колдуны придумали свое черное наречие, с помощью которого творили злую волшбу. Поведал старик про то, усмехнулся, пожевал ус и добавил: «Неважно, дитятки мои, каким словом вы творите волшбу наговорную, хоть псом войте. Да только верный ритм взовет к силам, нужно подобранная мощь или шепот голоса отзовутся правильно. А что получится у вас… то от человека зависит. Нет ни злой волшбы, ни доброй. Нет в природе тех сил таких понятий. И самые лютые чернокнижники простое русское слово пользуют в делах своих… и мы. Что на сердце – тем и обернется».
Пока я, уже даже не пытаясь высвободиться, вслушивался в отголоски памяти, заодно судорожно стараясь вспомнить хоть какое борение, чернокнижник уже набрал полную силу. Голос его то громыхал, то резко падал в хриплый шепот. Он брызгал слюной, глаза его закатились. Воздев к закопченному потолку клочковатую бороду, он выплевывал фразы, раскачиваясь в такт наговору.
Я не сразу сообразил, что в этот ритм вдруг исподволь, вкрадчиво, еле слышно стал вплетаться второй голос. Тот, который я теперь узнал без промедления. Голос-насмешка, голос-власть. Принадлежавший одноглазой рогатой твари из далеких Ночевьих заводей.
Это стороннее шуршание ненавязчиво вплеталось в моей голове в наговор колдуна, ложась стройно и плавно:
И я вдруг решился! А почему нет? Не раз эта дурная сила приходила мне на помощь, незваная, выручала меня. Пусть дареная, пусть чужая, но она была. Хоть от лиха, хоть от самого Кощея, а чего добру пропадать?! Все одно уже хуже не быть, и сейчас я готов был отдать что угодно, лишь бы спасти этого малыша, распластанного на пне. Невинного ребенка, приговоренного прихотью безумного колдуна к участи жертвы. Если есть во мне дар чужой, так пусть поработает во благо! А иначе пропади все пропадом!
Я не знал, как призвать мне эту силу, – обычно она накатывала внезапно, без предупреждения. Ее суть отличалась от привычных мне обрядов и наговоров ведунов, где важны были подготовка, внимание к порядку обряда и ритуал. Я не знал, что делать, а потому просто стиснул зубы и страстно, отчаянно возжелал того, чтобы она явилась. Чтобы накатила гулкая теснота, мир схлопнулся до узкой прорехи события и зашептал насмешливый голос.
Ну!
Давай же, клятый дар! Иначе и не нужен ты мне!
И вдруг нашло. Так легко, что я, не ожидая подобного, готовый к превозмоганию и борьбе, даже растерялся. Просто мир, громадный, бескрайний наш мир, собрался вокруг лесной хижины колдуна, замер в ожидании, навалился всем своим могучим весом на мои плечи.
Не разумея, что делать дальше, я смотрел на почти беззвучно бормотавшего свои наговоры чернокнижника. Я едва слышал его, будто из-под воды.
Ждал, когда насмешливый голос вновь начнет свои скороговорки, но давящая тишина внутри оставалась безмолвной. Отчаявшись, я глухо зарычал от бессилия, но тут в голове раздался знакомый голос:
– И чего ты ждешь? За тебя все делать? Э, нет, дроля, сам вызывался – сам и ворожи!
Хихикнул, и нет его.
«Сам, говоришь?» – зло подумал я. И тут же почувствовал, как во мне распаляется жар безудержного веселья. Сердце радостно заколотилось, захватило дух. В пальцах запылал невидимый огонь.
Я засмеялся, звонко и искренне, не обращая внимания на испуганную Ладу, на безучастных мертвяков, на продолжавшего волшбу колдуна.
И крикнул:
Чернокнижник осекся, запнулся. Стал недоуменно моргать, выпадая из своего ритма, из ворожейного дурмана. Поводил непонимающе взглядом по хижине, пока не уперся в меня.