Tony Sart – Ведун (страница 22)

Я сразу это понял, потому как порой доводилось мне вглядываться в такие глаза – часто путали люди безумие простое с двоедушием, просили распознать, отвадить дух злой, спасти человека. И каждый раз, не чуя нечисти внутри, а лишь натыкаясь на этот туман во взгляде, я бессильно разводил руками. Не имелось тут власти ведунской.

Дурачок, скорее всего, был не буйным, иначе селяне давно бы прогнали несчастного. Не любит люд подле себя такого, везде подвох да злобу чует. Порой за лишний зуб да кривизну побить могут, везде лихо мерещится.

Парень взирал на меня какое-то время, улыбался, пока не скользнул взглядом по очелью ведуна. Разом нахмурился, серьезным стал, детская непосредственность безумца слетела мигом. На мгновение я даже увидел перед собой взрослого сурового юношу.

Пока тот не заговорил:

– Ты! Ты колдунец! Ты мне и нужен. – Он потянул меня за рукав, увлекая за собой. – Колдунец! Ты помогай. Мне никто не верит, а я говорю: они тут! Кругом! Под землей лазы делают, козни плетут! Хотят землю нашу сгубить, захватить. Нас изживут! Помогай, колдунец!

Невольно поддавшись порыву паренька, я спросил:

– Кто?

– Как кто? – Изумлению юноши, казалось, не было предела. – Змеи! Змеевичи! Полозы поганые, ждут, как ослабеет народ. Так они сразу повылазят да сгубят всех! А мне не верят, колдунец!

Он продолжал тащить меня куда-то к угловому овину, к пустырю. Бормотал часто:

– Полозы! Богатырей-то уж нет. Не осталось! Кроме меня. Я! Я богатырь! – Он гордо ухнул себя кулаком в грудь так, что гулкий удар разнесся по округе. – Змеи клятые, хотят попрать землю русскую! А я богатырь!

Я уже понял, что парень одержим какой-то своей мыслью, а потому теперь размышлял, как бы помягче отвадить безумца. Не в силах помочь, я не хотел и потакать его затеям.

– А они не верят! – продолжал меж тем парень, все сильнее возбуждаясь. – Говорят, мол, дурак! А я богатырь! Только это… Я один остался. Нет больше богатырей! Помогай, колдунец. Мне тятя рассказывал, колдунцы-ведунцы любую беду отвадят! Да? Мы с тобой их мигом, ух! Да?

И не успел я ответить, как безумец выхватил откуда-то из-за спины весьма внушительный нож. Даже, скорее, меч. Только уже изрядно истесавшийся, древний, он был чуть ли не вдвое короче обычного. Что никак не умаляло его опасности.

Аккуратно высвободив рукав и на всякий случай выставив посох перед собой, я отшагнул назад и мягко сказал:

– Так, богатырь, нечего без толку саблей махать. Сначала надо ворога сыскать, а уж потом к сече готовиться. – Я старался говорить медленно, убаюкивающе, чтобы унять взбудораженного парня. – Убери-ка меч, богатырь, да расскажи спокойно, в чем беда…

– Какой ты глупый, колдунец! – с досадой вскрикнул распалившийся окончательно безумец, размахивая в запале обрубком. – Говорю ж, змии! Землю сгубят нашу. Я по селу клич: вставайте, мол, русы супротив змиев. А они смеются…

Он поник и погас так же внезапно, как и загорелся. Будто водой окатили. Упали вдоль тела ручищи, поникла голова. Повис в безвольной руке старый меч. Сейчас он вдруг действительно стал похож на богатыря, оборенного кручиной.

– Не верят! – чуть не всхлипнул он.

Очень жалко мне стало парня, но стоял я в смятении, не зная, чем помочь. Не было тут волшбы злой или козней нечисти.

Я уж было раскрыл рот, чтобы сказать хоть что-то, когда из-за овина вдруг выскочил мальчишка. Годков десяти, не больше. Присвистнул и кинулся к нам.

– У-у-у, Тютеха! – набросился малец на умалишенного. – Ты чего добрым людям светлы головы забиваешь своими змиями? Утащил дядю ведуна невесть куда, заглумил совсем. А мы с ног сбились, ищем. Ярчик прибежал от поля, кричит: ведун идет. Ну, батя нас мигом кликнул искать-привечать дорогого гостя. А его нет. От поля как пропал. А это все ты, лишенец!

Атака мальца была столь яростной и внезапной, что не только парень-здоровяк стоял виноватым истуканом, но и я как-то почувствовал себя неуютно. Меня важные люди ищут, а я тут с дурнем в русы-змеи играю. Пока не сообразил, что, оказывается, действительно ищут. Видать, с того привала в поле как приметили, так шустрика послали в село доложиться.

Значит, у кого-то есть дело.

Нет, гостя ведуна в каждом селении были рады привечать, но чтоб наперед гонца слать… Значит, серьезное что. Впрочем, почти в каждом людском стойбище нет-нет да и найдется работа для нашего брата.

Малец, закончивший отчитывать совсем уничтоженного Тютеху, обратился ко мне, мигом поменяв тон на медово-елейный:

– Гой еси, дяденька ведун. Вас-то мы и ищем! Тятя моя, первый плевальщик в окрестных селениях до самой Охлад-реки, в гости вас зовет. С дороги отдохнуть, в баньке попариться, потрапезничать. Большая честь – ведуна у себя принять.

Я про себя усмехнулся: как распелся мальчишка. Не такая уж честь, как говорится. Доводилось и в хлеву ночи коротать да краюхой хлеба сытиться с подачки хозяйской. Народ у нас добрый, без крова не оставят, но и как князя ведуна не встречают. А тут вон аж как хорохорится. Видать, и впрямь у тяти серьезный разговор ко мне имеется. Плевальщики на селе люди уважаемые, почетные, к плодородию близкие, а потому не след нос воротить.

Да и чего перед чурами лукавить, уже не отказался бы я от упомянутой трапезы. А потому принял игру мальчишки, манерно подбоченился и звонко заявил:

– Веди, отрок, к хоромам тяти своего! Рад принять я такое приглашение!

Зардевшийся от гордости, что его записали в отроки, мальчишка засуетился, мигом растеряв всю важность, и поскакал вперед, указывая дорогу.

Я загашал было следом, но на миг остановился в нерешительности. Позабытый нами парень будто совсем впал в дурман, был недвижим и тих.

Малец, обернувшись еще раз на меня и разом считав мой немой вопрос, махнул рукой:

– Не тревожьтесь, дядь ведун! У него всегда после буйства потом стоячка случается. Побудет мальца и дальше побежит змеев забарывать.

– Может, хоть меч забрать? Поранится еще, – неуверенно сказал я.

– А вот меч, дядя, не трогай. Мой тебе совет. Не буди беду, – вдруг мрачно и серьезно сказал малец. Но спустя мгновение уже вновь скакнул и помчал по улочке, поднимая босыми пятками столбы пыли.

Подворье плевальщика было действительно богато. Высокие бревенчатые заборы, а не плетни, окружали его со всех сторон. Внутрь вели резные широкие ворота, в какие спокойно могли въехать две телеги разом. Тут было все, что отличало уважаемого в округе человека от обычного селюка: и завозня, и амбар, и даже небольшая конюшенка. Сам же дом аж в два этажа, почти как княжий, поражал сочетанием массивной добротности, чудной резьбы и яркой росписи.

Да, не приврал малец, не из последних в округе был его тятя.

Несколько помешкав во дворе, я под ненавязчивое поторапливание мальчишки проследовал в дом.

Внутри хоромы ничуть не уступали внешнему убранству. Резные лавки шире принятого окаймляли всю просторную светлицу. Громадная печь, вся сплошь в ярких, опять же, изразцах, будто вросла в часть дома. Я сразу приметил, что ее не пользовали для готовки: не было тут ни утвари домашней, ни посуды, а сам притулок был узкий, неприметный. На таком ни хлеб не обкатать, ни кадку не поставить. В красном углу же был водружен целый частокол из деревянных фигурок чуров-пращуров. Такой не стыдно было б поставить и на площади любой деревни. А в оконцах не пузырь даже, а слюда? Ох и богато жил плевальщик!

За столом на одной из придвижных скамей восседал, по всему видать, сам глава дома. Даже по сидящему явно было, что роста высоченного, но худой, жилистый. С грубой темной кожей, свойственной любому рабочему мужику, с выцветшими длинными усами и бородой, изрядно полысевший уже, сильно смахивал он на истуканов в углу. Хоть в один ряд ставь.

Обругав себя за неподобающие мысли и испросив прощения у предков, я скинул у двери поклажу, отряхнулся как мог от походной пыли и двинулся прямо к столу.

Поклонился красному углу, пращурам неподвижным, после хозяину дома, молвив принятые обычно слова благодарности.

Да и уселся напротив, придвинув скамью. Стал глядеть в серые внимательные глаза плевальщика.

– И тебе здравия, ведун! Я Драгорад. – Хозяин не стал томить молчанием. – Рады тебе в моем доме. Изволь разделить трапезу скромную с хозяином!

И с этими словами он негромко стукнул ладонью по столу.

В тот же миг из неприметной низкой дверки в дальнем углу светлицы потекла река людей. Дворня, тихая и услужливая, в каких-то пару мгновений заставила перед нами стол самой разной снедью, ладьями с брагой, закусками и тут же скрылась обратно за дверцей.

Хозяин приглашающим жестом указал на яства и первым, по традиции, ухватил кусок жаркого с одного из блюд.

Я не стал отказываться, кивнул благодарно и принялся за еду.

Трапезничали в полной тишине. Только слышно было, как работают челюсти, скрежещут ножи, булькает наливаемая брага. Я еще подивился, отчего это за столом только мы вдвоем, – не знаю, была ли у плевальщика жена, но уж дети точно были. Опять же, в большом доме большой род, так что за столом должны были быть сестры, дядья, побратимы, да мало ли кто.

Но нет – только мы за столом посреди светлицы.

Впрочем, у каждого свои причуды и причины, а потому я не отвлекался особо от еды.

Когда же с трапезой было покончено, хозяин отодвинул от себя чарку и, утерев усы, сказал хрипло: