Tony Sart – Ведун (страница 18)
И продолжил глядеть вниз, на раскинувшийся окрест княжьего холма Гавран-град. В домах уже зажигали огни, город постепенно серел, мрачнел, густели тени вдоль улочек, слышался лязг засовов, окрики расходящихся с рынка торговцев и последних зевак. А над угоманивающимся от дневной суеты градом темнело летнее небо, нехотя отпуская багряно-желтое светило за далекие холмы.
Я всегда, сколько себя помню, любил смотреть на закат.
Чудилась мне в этом какая-то переходная пора, пограничье. То время, когда зыбкая связь между Былью и Небылью особенно видна. Протяни руку – тронешь.
Где-то зашлась истошным лаем собака.
Одна. Другая.
Перелив брехания разошелся волной по ближайшим дворам, понесся по городу, как жадный пожар в сухую погоду.
Растрезвонились. Угомонились.
Я проводил взглядом последние темные оттенки умирающего солнца, подождал, отлавливая тот миг, когда все краски в мире вдруг исчезают. Немного посидел, прислушиваясь к нутру, после чего хлопнул себя по коленям, резко поднялся.
Пора.
– Спать детям не давай, княгиня, пока я не вернусь! – В приемном зале были только мы: я и вся княжья семья. Как и в прошлую ночь, чадили лучины, плясали на стенах дрожащие тени. Я помолчал немного, посмотрел на сосредоточенного, слегка отчужденного Межемира, на бледную, тихую, крепко прижимающую к себе детей Драгу. Повернулся к дверям. – Сделаю что смогу.
И быстро зашагал прочь.
Ночь.
Такая же лунная, чистая и тихая.
Та же комнатка.
Я уже давно сидел на скамье неподалеку от принесенной кроватки, застеленной, прикрытой. Ждал.
Возле окна в колыбели копошилось полено, что-то невнятно бормотало.
За этот день, кажется, к ребенку никто так и не осмелился подойти. Нянькам строго наказали дитятко не трогать, а сама княгиня, зная теперь,
Я ждал.
Все было готово. По крайней мере, я хотел верить, что готов. По моему повелению еще днем прислуга выставила в светлице детскую кровать, куда я поместил куклу. Наряженную в одежды детей, с заложенными остригами волос, тщательно запеленутую в детские простыни. Приманка!
Мне никогда еще не доводилось бороться с криксой за ребенка. Пару раз я гонял полуночниц от детей, но то было безвинное докучательство. Сейчас же речь шла о проклятье, а значит, тварь имела большую силу и власть. Можно сказать, ее саму позвали, пригласили и дали всю дозволенность.
…Я не сразу уловил невнятное движение в темноте.
Крикса опять пришла из того же угла, плавно поплыла мимо колыбельки, карябнув когтистой лапой по дереву подставки. Казалось, будто она наполовину состоит из густого черного тумана, клубящегося под лохмотьями.
Проплыла через лунный луч, двинулась по дуге вокруг комнаты.
Застыла у противоположной стены, повернула голову, тряхнув паутиной белесых волос. Блеснула страшной зеленью глаз.
– П-плохая! – заскрипела полуночница. Мне показалось, в голосе этом проскользнуло какое-то удовлетворение. – Ос-став-вила! П-плохая!
Она как-то плавно, незаметно вдруг развернулась и двинулась к кроватке.
При этом продолжала со скрипом бормотать:
– П-плохая! Заб-беру! Сб-берег-гу!
Ближе.
Еще ближе.
Крикса парила по комнате от стены к стене, с каждым разом неуловимо становясь все ближе к заветной кроватке. Теперь колыбель с поленом ее совсем не интересовала – все внимание ведьмы было сосредоточено на накрытом пологом спящем ребенке.
По крайней мере, она так считала.
Еще ближе.
Вот полуночница оказалась уже у самого бортика кроватки. Нависла над покрывалом, застыла. Склонилась, мягко отводя длинными узловатыми пальцами край полупрозрачной ткани.
Запустила руки.
Мгновение – и уже качает страшная старуха на руках закутанное одеяльце.
Бережно, ласково.
Бормочет.
– П-плохая! Сб-берегу!
Я сидел, не двигаясь, ждал. Я знал, что, поглощенная своим «кружением», своим стремлением, крикса не замечает меня. Многая нечисть обитает в замкнутом узком мирке, выбираться из которого не хочет и не любит. Впрочем, сегодня ей придется это сделать.
С минуту полуночница качала сверток, ласковым скрипом голоса баюкая его, но постепенно в ее движениях стало что-то меняться. Она задергалась, закривлялась. Какая-то неуверенность сквозила в каждом рваном приступе. Она, до того склонившаяся над ребенком, вдруг вскинула голову. Зеленые глазки заметались по комнате.
Спаленку наполнил гневный скрежет:
– Об-бманула! П-плохая! Нету, н-нету реб-беночка! – Она продолжала зыркать, кривые когтистые пальцы начали впиваться в одеяльце. – П-плохая! Кук-кла!
Полуночница уже металась. Руки ее выпустили покрывала, из которых выпала взятая и спеленутая мной с вечера приманка. Кукла мягко упала на доски пола, застыла, глядя безразличными угольками нарисованных глазок на лунный след.
– Кук-ла! – бесновалась крикса, мотая страшной головой. – Кук-ла!
И вдруг застыла. Замерла.
Глядя прямо на меня.
Почуяла. Теперь я вошел в ее «кружение» и стал его частью.
Я медленно встал и сделал шаг вперед.
Мы стояли друг напротив друга по разные стороны пустой кровати.
Первая часть обряда сработала прекрасно: удалось обмануть криксу, подманив ее запахом ребенка. Долго сооружал я куклу, прилаживал к ней волосы, кутал в родные вещи. Как были правы Ведающие: полуночница не особо может распознать дитя, влекомая лишь запахом родства. А наговор лишь усилил обманное ощущение.
И теперь предстояло самое сложное – убедить криксу.
Я знал, что в любой момент могу изгнать нечисть, заперев ей путь, – к этому я подготовился: под рубахой грели мягким теплом обереги, а за отворотом рукава, намотанная на руку, таилась заговоренная и омоченная в меду игла. Но это было на крайний случай. Потому что днем, пока перелистывал тертые страницы пергаментов, я поймал себя на простой и четкой мысли, что не прощу себе никогда, если хотя бы не попробую вернуть малютку Дару.
Я не знал, чего ожидать от жуткой криксы, одолевал страх, но был обязан попытаться! Если что пойдет не так – сразу втыкаю заговоренный гребень в изголовье кроватки, закрывая все.
Отмахнулся от настырного голоса наставника Стояна, забубнившего в голове: «Помнить должен каждый ведун – всех спасти нельзя! Не уяснишь это – сам себя поедом съешь, сгоришь в метаниях!»
Положил руку на край кроватки, глянул прямо в глазки криксы.
– Ошиблась ты! – Голос мой был тверд, хотя меня изрядно потряхивало. – Нет тебе здесь до́стали!
Полуночница продолжала поедать меня взглядом, жамкала полной гнилых зубов пастью. Высунула черный язык, провела по сухим остаткам губ.
– П-плохая! – уверенно заскрипела она. – С-слово с-сказан-но!
Нечисть шла на диалог, она понимала меня. Хотя и крыть ее довод мне было нечем. Я еще днем прикидывал варианты, как можно перебаять полуночницу. Ведь, по сути, она была абсолютно в своем праве, и это я сейчас влезал в чужое «кружение», в чужой обряд. Хотя по-хорошему мне следовало лишь поставить князя с княгиней перед фактом и оградить остальных детей. Но нет! Значит, будем выкручиваться.
– Отдай младшую! – рубанул я.
– П-плохая! – не слушая меня, повторяла крикса. – В-всех сб-берегу!
– Отдай!
– П-плохая!
– Отдай младшую!