Tony Sart – Ведун (страница 17)

Не должно быть так в детской. Даже в самую страшную ночь.

Чуть расставив в стороны руки, чтобы не зацепить что в темноте, я шел вперед. Посох и короб я оставил прямо в приемной зале, без церемоний сгрудив их на одну из лавок.

Шаг.

Другой.

Крутой бортик колыбельки все ближе.

Еще шаг, и я заглядываю под прозрачную вуаль навеса, силясь рассмотреть детское личико среди пеленок и покрывал.

Бревно.

Я настолько опешил, что все страхи и чувство опасности улетучились. А я стоял с разинутым ртом и смотрел на корявое, чуть мшелое, покрытое буграми коры полено, бережно завернутое в детские простынки.

Вряд ли это была очень забавная шутка от бесившихся с жиру князя с княгиней, уж больно реальными были тревога Межемира и слезы Драги. А потому я начал перебирать другие догадки. То, что я видел бревно вместо ребенка в колыбели, сужало версии и означало, что в действии был мощный морок. На меня как на ведуна он не распространялся, а значит, был, скорее всего, не наведенным сознательно. Значит, злые колдуны и босорки отметались. А значит…

Погруженный в свои размышления, я не сразу сообразил, что полено смотрело на меня.

Разлепило два набрякших нароста коры, моргнуло ими раз, другой и уставилось на меня зеленоватым круглым глазом, внутри которого плавало три черных зрачка.

Я остолбенел.

Глядел на чудовищное бревно, а оно, в свой черед, смотрело на меня единственным своим глазом. И вдруг из-под пеленок, прикрывавших то место, где мог находиться рот, раздалось тихое хихиканье.

Что-то было во всем этом дикое, безумное.

Смоль комнатки, колыбель, выхваченная из мрака лунным лучом, застывший мужчина и невозможное, не должное быть бревно, лежащее в люльке вместо младенца.

И издевательское игривое хихиканье.

Постепенно заполняющее все пространство светлицы. Завораживающее монотонностью.

И, как ответ ночи на все это безумие, из мрака в дальнем углу дернулась фигура.

Как не так давно из угла тронного зала дернулась и двинулась княгиня-мать.

Только эта фигура, в отличие от Драги, была одета в черные страшные лохмотья, плетущиеся по полу, ползущие следом за каждым ее движением.

Эта рвань служила ночной гостье и покрывалом, и платьем, и капюшоном, превращая ее в бесформенную груду тряпья, из которой торчали две длинные когтистые ручищи, изрезанные ссохшимися сухожилиями.

«Загребущие», – почему-то пришло мне в голову сравнение, пока я, не смея пошевелиться, следил за плавными движениями чудовищной гостьи.

Ног у нее не было, она просто проплыла мимо меня, склонилась над колыбелькой, подставив под свет луны страшное серо-бурое лицо. Хотя лицом назвать это уже было трудно: полуистлевшая маска, провал носа, ссохшиеся жгуты кожи неверно натянуты на желто-коричневые куски черепа. Белые, нет, белесые, как паутина, жидкие пряди выбиваются из-под капюшона. Два зеленых огня маленьких глазок жадно смотрят на продолжающее хихикать бревно.

Меня чудище не замечало, увлекшись возней с поленом.

– Х-хор-ошо! – проскрипела темная тварь, карябая кривым когтем резвившееся бревно. Будто с ребенком играла. – М-мать. Н-нельзя. В-всех! Всех з-забрать! П-плохая!

Я следил за тем, как страшная гостья продолжает увлеченно сюсюкаться с бревном-нечистью в колыбельке, и медленно шагал назад. В сторону двери. Я узнал даже больше, чем надо, больше, чем хотел.

Честно говоря, я бы совсем не хотел этого знать – все самые страшные мои опасения стали явью.

Я осторожно вышел из детской, прикрыв за собой даже не скрипнувшую дверь.

Быстро, почти бегом, миновав все коридоры, я буквально бросился в приемную залу, заставив вздрогнуть сидевших в ожидании супругов.

Не совладал с собой, ткнул в Драгу пальцем, заорал, сорвавшись на хрип:

– Когда ты прокляла свою дочку?

Вскочивший князь кинулся ко мне, сгреб за шиворот, с силой приложил к стене. Ребра хрустнули, в затылке отдалось болью, а рот наполнился соленым вкусом крови, но я не отрываясь глядел на княгиню. Не сводил с нее взора.

Гнев на ее лице сменялся недоумением, на место которого неотвратимо приходило осознание.

Драга побледнела, еле слышно охнула и повалилась на пол.

Только тогда Межемир отпустил меня.

– Крикса? – спросил Межемир, бездумно глядя перед собой.

Драга, которую удалось привести в чувство, теперь сидела на лавке безучастной бледной тенью. Я порой косился на нее, всерьез опасаясь за разум княгини.

– Крикса, – кивнул я, – ее еще называют полуночницей. Нечисть, ведьма, умершая бездетной. Обычно ничего опасного собой не представляет, порой докучает младенцам, пугая их, заставляя кричать. Отсюда, собственно, и название. Но иногда…

Я замялся. Князь махнул лапищей: продолжай, мол, чего уж.

– Иногда мать может проклясть своего ребенка. – Глядя, как кулаки Межемира сжимаются, белеют, я тут же добавил: – Часто это происходит случайно, очень редко когда намеренно. Плачет ребенок, устала мать, измоталась, ну она и ляпни: «Да провались ты» или «Ох, проклятье мое». И этого достаточно, чтобы дать дорогу криксе. Является она тогда за ребенком, похищает его и утаскивает к себе в иной мир. А вместо него подкладывает в колыбель нечисть-деревяшку. И замороченные домочадцы видят не злобное полено, а свое дитя, растят его, заботятся, пока настоящий младенчик где-то там, у криксы. Что с тем ребенком происходит, я не знаю. Никто не знает.

Межемир молчал.

Драга дернулась, разлепила пересохшие губы.

– Я… – Совладать с голосом у нее получилось не сразу, он дал трещину. – Дара тогда очень капризничала, не спали ночей, няньки с ног сбились, я тоже… Я просто сказала…

Запнулась, сглотнула.

Молчали.

Князь молвил чуть погодя:

– Если, как ты говоришь, там деревяшка эта, то можно… – Он вскинул горячечный, полный надежды взгляд. – Можно как-то вернуть дочу?

Я ждал этого вопроса. Ждал и боялся.

Но тут юлить было никак нельзя. Потому как только хуже.

– Нет, князь. – Я выдержал взгляд Межемира. – По крайней мере, я таких случаев не знаю. Но сейчас надо крепко думать о другом…

Следующую фразу я постарался произнести с максимальным нажимом, чтобы дошло сразу и быстро:

– Сейчас нам крепко надо думать, как уберечь остальных ваших детей!

Супруги уставились на меня. Удивление в их глазах сменялось тревогой и ужасом.

– Беда в том, что для криксы мать, проклявшая ребенка, – плохая мать. – Я вспомнил скрипучий голос чудища в ночной комнатке: «М-мать! П-плохая!» – и поежился. – И она не успокоится, пока не заберет всех детей у недостойной, по ее мнению, матери.

Я встал.

За окном начинало бледнеть небо.

– Постарайтесь хоть как-то отдохнуть. Я пока буду думать. Нынче ночью попробую отвадить криксу. – Я постоял. Добавил: – Мои слова могут быть жестокими, но сейчас нам надо понять, как защитить оставшихся детей. Обещать я ничего не могу… но попробую.

И двинулся к выходу из залы, прихватив с лавки короб.

Спиной я ощущал весь ужас и горе этих людей.

Целый день я провел, разворошив свой короб и копаясь в записях Ведающих. Память не подвела меня: конкретных упоминаний об удачном возвращении ребенка нигде не было. По крайней мере, в нашем капище об этом не слыхивали. Но удалось найти и восстановить в памяти моменты по борению с криксой, дабы отпугнуть тварь от еще оставшихся детей. Никак нельзя было дать полуночнице утащить все потомство князя.

К вечеру я уже вовсю готовился к предстоящей ночи. Истребовал у нянек какие-нибудь вещи, игрушки детей. Долго пришлось уговаривать бабку-сиделку, дабы срезать прядь волос у старшей девочки: старуха упиралась, плевалась и бормотала отвороты. Даже слово ведуна было ей не указ. Я понимал ее: попади волосы княжны в дурные руки, и беды можно будет хлебать черпаком. Я осознавал риск такого шага, но прядь мне была нужна позарез, а потому пришлось привлекать влияние самого Межемира. Князь только коротко кивнул, и верная бабка отступила.

Укрывшись от любопытных взоров дворни в дальнем закутке подворья, я несколько часов со всем вниманием и тщанием мастерил куклу-манок. По моим подсчетам, крикса, если малышка Дара пропала примерно месяц назад, явилась бы за следующим ребенком через несколько дней. Так долго я ждать не мог, а потому решил выманить криксу, вырвать из ее привычного «кружения». Бормоча заветные наговоры, я не спеша, дабы не нарушить тонкий, единственно верный порядок, мастерил куклу. С тщанием вдевал в тряпичную голову настоящие волосы старшей дочки; протерев игрушечные ручки-ножки можжевельником и капун-травой, что достал из припасов, я одел манок в распашонку среднего ребенка, перевязал крест-накрест тесемки пояска и плотно запеленал в одеяльце. Голова немного гудела от напряжения, все же длительные наговоры требуют больших сил и средоточения, но я был доволен сделанной обманкой.

Собрав и подготовив все, я велел перенести кроватку ребенка в ту же светлицу, где последние дни обитал младший, точнее, его нечистая подмена. Княжьей чете приказал взять детей и ждать моих указаний.

Оставалось совсем немного.

Я дожидался ночи, сидя на почти вросшей в землю скамье возле внешнего забора подворья владыки. Ее, видимо, когда-то вбили здесь служки, чтобы отдыхать, не мозоля глаза князю и дружине. Я тронул ладонью теплое, нагретое за день дерево скамьи, повел туда-сюда. Хорошая лавка.