Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 16)
Я видел, как первые костомахи уже начинали неуклюже биться друг с другом, пока еще наугад, лениво, но я понимал, что вот-вот здесь начнется вихрь из ржавой стали, лязга пробиваемых доспехов и молчания. В этой сече не будет ни одного вскрика раненых, ни одного стона, ни одной мольбы о пощаде, только монотонная жестокая рубка до первых лучей солнца.
Медлить было нельзя, и я, подняв повыше в одной руке посох с Горыном, а другой наугад тыча в оскаленные черепа подвернувшихся костомахов, рванул вперед.
Теперь это было и мое Поле Брани.
Не помню, как долго мы плутали в потемках. Все слилось для меня в чехарду бега, выкриков Горына и мельтешения наговорного пламени в моей руке. Помню, как рвался из груди горячий и сухой воздух. Помню, как я уворачивался от направленных в меня ржавых мечей, топоров и копий. Помню, как без разбора совал огненным сгустком в моей руке в безразличные ко всему гнилые черепа. И молчаливую, страшную в своей бессловесности орду костомахов, что поднимались и поднимались вокруг, тоже помню.
Мне везло.
Везло, что бездумные мертвецы норовили начать битву с ближайшим соседом. Везло, что их мало интересовал некий затерявшийся в ночи на поле ведун, и лишь те, к кому я оказался ближе всего, норовили ткнуть врага. Везло, что Горын, умница, сияя как никогда своими огнями-глазищами, зрил куда-то вдаль сквозь навалившийся мрак поверх сотен голов костомахов. И вел в единственно верном направлении.
Иногда где-то внутри меня шевелилось знакомое чувство и пугающий до холодной испарины шепоток вкрадчиво повторял: «Сгинешь ведь, малыш! Пропадешь ни за чих. Кто тогда твою Ладу спасать-выручать будет?»
Я пытался гнать голос прочь, с новой силой и яростью врезаясь кулаком в очередную костяную челюсть, но тот был упорен.
Упорен и убедителен: «Останешься в землице здесь. Пропадешь! И чего ради? Ведь стоит тебе сказать слова заветные, сложить их как надо, открыться Зову, и тогда нипочем тебе эти кости трухлявые, пройдешь как вихрь напрямик. До самого неба, до самого моря-океяна. Никто не остановит тебя, ведун!»
Я хрипло ругался, стараясь не задохнуться от бега, скрежетал зубами и несся сквозь ночь, сквозь тьму мертвецов в ржавых доспехах.
А голос все шептал и шептал.
Не умолкая ни на миг.
И когда я почти обессилел, когда в заложенных ушах уже почти не был слышен крик Горына, а наговорный огонь почти иссяк, из искрящегося пламени неумолимо превращаясь в тлеющие остатки тряпицы…
Когда я уже почти уступил шепоту…
Я не сразу понял, что давно не бегу, что стою на невысокой гряде, хрипло и часто дыша. А вокруг меня нет больше хоровода оскаленных навечно черепов, нет гнусного скрежета ржавых кольчуг. Не бьет больше в нос резкий запах паленой кости.
Лишь стрекочут где-то в траве невидимые сверчки и легкий ночной ветерок силится оторвать ото лба мокрые от пота тяжелые волосы.
Я повернулся медленно, с опаской. Там, в полуверсте от меня, копошилось единым черным зверем бескрайнее поле. Даже отсюда слышался лязг оружия, скрежет иззубренных лезвий о прогнившие шлемы, хруст истлевших щитов. Кое-где виднелись еще затухающие огоньки – подпаленные мной костомахи нехотя догорали.
С тихим ужасом я смотрел на это страшное зрелище, на вечную, повторяющуюся из раза в раз битву без начала и конца. Без цели и смысла.
Странники-гусляры пели, что на далеком севере, много верст за землями волотов, за льдистыми грядами, живут суровые племена. Они неистовы, беспощадны и верят в то, что после смерти на ратном поле лучшие из них попадают в дивный край, где уготован им вечный пир и вечная битва.
Я смотрел на поле и думал, что если это и есть та самая вечная битва, то, может, не такой тот край и дивный.
Из мрачных мыслей меня вырвал голос Горына:
– Насилу ушли, Неждан! Как ты их! Ух! А по тебе и не скажешь, что такой бойкий. С виду-то – тьфу.
Я не ответил на язвительные замечания черепа, подозревая, что за напускной бравадой тот прячет страх. Хотя, опять же, ему-то что?
Горын немного успокоился и сказал уже тише:
– Назад будем идти, мелочь эту паскудную надо бы проучить! – Он подумал и добавил: – Хотя сначала туда дойти надо.
Куда «туда», он не уточнил, но это и так было понятно.
– Пошли, – вздохнул я, окончательно придя в себя.
И мы нырнули в черную утробу леса.
Туда, где умерло солнце.
Умрун
– Тише!
Я пробирался через торчащие коряги, тут и там перегородившие просеку. Когда-то здесь была дорога, но нынче все давно поросло высоким, аж по грудь, кустарником. Палые сосны и выкорчеванные с корнем ели будто по чьему-то замыслу нападали прямиком на путь, норовя отгородить, закрыть глубь чащи. В робких еще сумерках я хотя бы видел, куда спрыгиваю, перебираясь через очередной бурелом, иначе хромать бы мне с подвернутой ногой как пить дать.
– Тише, говорю! – проскрипел Горын, видимо пытаясь изображать шепот. Зачем он это делал, непонятно, потому как я наводил столько хруста и шума, что на ближайшие верст пять точно не осталось ни одного зайчишки, кто бы не знал о присутствии в этом чурами забытом лесу заплутавшего ведуна. К слову, зайчишка бы заодно очень пополнил запас брани и мог бы смело наниматься в ушкуйники. Те ценят крепкое словцо.
– Тише! – в очередной раз затянул череп.
Я озлился.
Ему-то хорошо командовать, болтаясь на поясе. Это не он сейчас, словно лось в гоне, перемахивает через очередную корягу, причем, подобно тому же лосю, не особо разбирая цели. Перемазался еще, как боров, в палой листве.
Тьфу!
– Чего ты шикаешь на меня? – не удержался я, рявкнув на черепушку. – Потащил нас в самую чащу, да еще на ночь глядя. От волков давно не отбивались? Или тебе мало показалось приключений на Поле Брани? Чего тебе неймется, прихлебатель ты яжий?
Последнее я сказал уже сгоряча и, сообразив, что дал лишку, замялся и умолк. Но Горыну, как оказалось, до этого не было никакого дела. Он взирал вдаль, сосредоточенный и непривычно немногословный.
Поняв, что ничего путного мне нынче не добиться, я лишь еще раз выругался и продолжил свой путь. Неизвестно куда.
Когда лес стал утопать в чернично-серых тонах, предвещая скорую ночь, а я уже порядком выбился из сил, Горын вдруг дернулся на ремне.
– Сюда, – сказал он так неожиданно, что я, впавший уже в полузабытье, вздрогнул. – Справа! За холм.
И я послушно поплелся в ту сторону, куда указал неугомонный череп, радуясь лишь тому, что мы сошли наконец со странной забытой дороги.
Взбираясь, я в который раз задавал себе вопрос: а что я тут делаю и зачем поддался на уговоры? Вот шли мы себе спокойно по большаку, усталые, но довольные тем, что впервые появилась хоть какая-то зацепка-ниточка в наших поисках. Болтали о том о сем. Точнее, болтал Горын, а я лишь поддакивал. Как вдруг череп замолк на полуслове, насторожился и долго, очень долго смотрел в лес. Я, немного растерявшись, тоже остановился и, дурак дураком, стал вглядываться в темную кромку череды елей. Череп же молчал, поводил головой, и я готов был поклясться, что он принюхивается. А когда мой спутник уверенно крикнул: «В лес!» – я не промедлил ни мгновения… И вот уже несколько часов мы блуждали по дебрям. А Горын за все время так ничего и не пояснил.
Чувствуя себя скудоумным, я из последних сил добрался до шапки холма и повалился в густую траву.
То, что я увидел там, у подножия, заставило меня мигом забыть и усталость, и все то, что я уже вновь готов был высказать костяному самодуру.
Внизу распластался погост.
Старый, судя по почерневшим от времени деревянным столбикам-домовинкам. Хотя были здесь и свежие срубы – кладбищем явно пользовались. По всему видать, неподалеку был острог или вереница деревень.
Впрочем, сейчас по погосту было трудно сказать, что это почетное место упокоения усопших, потому как был он изрядно порушен. Нет, не так: погост буквально выпотрошили. Груды земли возвышались тут и там, бревна домовин были свалены беспорядочными кучами. Куски гнилых досок торчали из темных провалов могил, словно колья капканов. Обрывки тряпья саванов свисали грязными лохмотьями, зацепившись за ветви ближайших, скорбно склонившихся ив. Может, на погост или налетела свора жадных разорителей могил, или же…
– Ты правда не приметил? – спросил череп. – Ну-ка положи меня на пригорок, видеть хочу!
– Что видеть? – недоумевал я, все больше чувствуя себя дураком.
– Обряд, – только коротко ответил Горын. Будто мне тут же должно было стать все ясно.
Вызверившись окончательно, я сорвал черепушку с ремня и, уставившись ему прямо в огоньки-зенки, прорычал:
– Ну-ка, давай объясни, таинственный ты мой, что тут творится? Иначе зашвырну тебя прямиком в одну из тех ям!
И с силой воткнул костяную башку в землю, развернув к себе.
Горын вздохнул, но, поняв, что делать нечего, зашептал:
– Да что ж я! И в голову не пришло, что… Тебе годков-то сколько? И трех дюжин не будет, а значит, ты почти не застал мертвых колдунов. Какой с тебя спрос?
– Я вообще-то и с чернокнижниками боролся, и с босорками… – обидевшись, начал было я, но череп лишь цыкнул так презрительно, что я тут же умолк.