Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 9)
Но все лучше, чем ничего.
Так рассудил степняк, спешно седлая верного коня. Обида, лютая обида жгла сердце, а потому поспешал он во что бы то ни стало разыскать беглого уруса, наказать строго, люто, а после…
Жди, шакалий выкормыш Эгурбей. Жди!
Оттого и хрипел под Ыгбеем почти загнанный скакун, оттого и рвала, резала ветром голый торс Степь, бросала в лицо пыль трав.
Всю ночь мчал яростный степняк свой отряд, метался по бескрайним просторам, каким-то тайным, злым чутьем направляя лошадь. Не останавливался ни след выискивать, ни землю слушать. И было ему совершенно неважно, что ропщут за спиной родичи-спутники, что шепчутся, мол, совсем пелена погони застила взгляд цепкого Ыгбея. Никого не слушал, только сердце слушал.
Он гнал коня вперед, даже когда над Ржавой Степью повисло жаркое солнце. И когда вдруг вдали показалась едва заметная темная точка, он даже не улыбнулся довольно.
Только крепко ударил пятками бока жалобно заржавшего коня.
Он не слышал, как испуганно бормотали позади родичи:
— Эгбей-харын. Харын! Гха! (Эгбей-следопыт, ястреб, тот, кто сыщет, что угодно, колдун. Выдуманное наречие племени Хатлы)
Смуглое лицо жег раскаленный ветер Степи.
Бежать было бесполезно — это Отер прекрасно понимал.
Разве что дать повод преследователям позабавиться, не более. Или же разозлить. А потому юноша не сдвинулся с места, глядя, как конные неумолимо и быстро нарастают, становятся ближе.
Он стиснул зубы и потянул ножик, твердо решив для себя, что лучше умереть в неравном бою, чем до конца своих дней быть невольником, и прекрасно понимая, что после побега Ыгбей не будет сквозь пальцы смотреть на вольности раба. Закуют в кандалы или, что еще хуже, будут таскать на аркане, как собачонку.
Нет уж, лучше смерть!
Топот нарастал, казался теперь оглушающим, заполонившим всю степь. Вот уже можно было рассмотреть и лица степняков, и раскрасневшиеся бешеные глаза лошадей, и блеснувшие на солнце кривые сабли, и…. арканы.
Отер с ужасом понял, что кочевники в самую последнюю очередь хотят его изрубить и будут пытаться пленить беглеца, чтобы… Унизить, наказать, запытать на потеху племени и в назидание другим?
Он крепче сжал рукоять ножа и собрался было прыгнуть под ноги ближайшей лошади, нырнуть под торсом, полоснуть бедро всадника. В надежде пустить кровь, а там уже не удержатся, пустят в ход железо…
Парень очень мало знал о конном бое и о том, насколько кочевники удалые наездники, а потому не успел он и сообразить, как налетевший скакун вдруг свернул, пошел боком, ведомый хозяином, и резко ударил крупом юношу. От мощного толчка конского торса Отромунд тут же отлетел на добрых пять локтей, покатился кубарем, подминая под себя траву, поднимая целое облако пыльцы и сухой земли.
В глазах потемнело, в голове зашумело, и мир вокруг наполнился конским ржанием, гулом земли и гортанными невнятными выкриками. Среди них Отер, казалось, слышал голос Ыгбея. Тот что-то зло орал на родном языке Хатлы.
Через миг грудь обожгла страшная боль, которую почти тут же догнал свистящий звук. Хлыст полоснул наотмашь, с оттягом, разрывая кожу. Невольно из глаз парня брызнули слезы, чтобы тут же сваляться в грязные комки на измаранных щеках.
Он попытался встать, но его вновь с силой толкнули обратно на землю. На этот раз сапогом в плечо. От такого удара его крутнуло и бросило в траву.
Почти сразу сверху навалились, не давая двинуться, повернуться, вдохнуть. Чье-то колено с силой вжалось меж лопаток, а на затылок опустился увесистый кулак. Безуспешно пытаясь сопротивляться, Отер чувствовал, как его руки ловко опутывают веревки, стесняя движения, на давая даже дернуться. Очень быстро с путами было покончено и беспомощного юношу несколько рук шустро подняли на ноги.
Все еще пытаясь прийти в себя от толчка лошадиным крупом и ударов, молодец только мотал головой и пытался выплюнуть набившуюся в рот землю.
Не сразу, но он начал хоть что-то различать. Перед глазами все плыло, но вскоре он смог разглядеть обступившие его конские тела, возвышавшихся над ним хмурых степняков и синеву неба. А еще прямо перед ним застыло лицо Ыгбея, и выражение его не сулило юноше ничего хорошего.
— Я тебе, урус ллэ, — сказал он свистящим от злости шепотом, — покажу, как на добро подлостью отвечать! Я принял тебя, давал волю. Ходи по каравану, смотри, где хочется, думай, что хочется. Только дело делай. А ты, словно норный змей, ужалил кормящую тебя руку! Не зря говорил мой отец, да увидит он бескрайние пастбища: помни, сын — люби степь, как мать, лук, как брата, и никогда не жалей раба, потому что только слабый позволяет пленить себя. А слабость порождает зло!
Он поджал и без того узкие губы, которые на смуглом скуластом лице его теперь походили на шрам, и собрался было поворачиваться, но замер. Почесал потную от скачки и жары голую грудь и процедил:
— Прав был отец. И дед прав был, когда всем рабам племени Хатлы вшивали в ступни конский волос. Ходить можно, сбежать нельзя. Слабы мы стали, забыли наставления предков. Ну ничего, пора, значит, вспоминать. — Он бросил на юношу холодный взгляд и закончил: — Вот на тебе и вспомним, урус ллэ! Гха!
С этими словами он легко взлетел в седло и махнул спутникам. Отера тут же подбросили и без особой ласки перекинули, словно тюк, через спину одной из лошадей.
Провожая взглядом Ыгбея, Отер успел заметить, что его заветный ножик опять поменял хозяина.
«Который раз расстаюсь с ним!» — мелькнула мысль в голове парня. Но почти тут же стало не до размышлений — лошади пошли бодрой рысью, и мир вокруг заплясал.
За то время, что возвращались к постою, парень мог слышать обрывки разговоров кочевников. Хоть немного, но он стал понимать речь Хатлы, но лишь настолько, чтобы уловить восхищение Ыгбеем за чутье, что помогло в бескрайней степи выйти на беглеца. Да еще что надо резать Эгурбея. Как подлое… он не мог разобрать, как кого, однако последнему это не сулило ничего хорошего. Отер даже призадумался на миг, что же такое могло случиться за время его бегства, впрочем, это мало волновало юношу. По всему выходило, что ждет его впереди незавидная доля.
Сам Ыгбей более с ним ни разу не заговаривал.
И вновь тряска, и вновь пляшет мир вокруг того, кто перекинут через круп лошади.
Слушая дробный топот копыт, парень очень быстро пришел к одному умозаключению — что бы ни случилось, он будет вновь и вновь пытаться сбежать. Хоть с вшитыми волосами, хоть на карачках, хоть ползком. Только перед этим обязательно заберет свой ножик.
Желательно с бездыханного тела Ыгбея!
Эх, как жаль, что все же не довелось выйти к дозору витязей… Ведь было так близко. Думать об этом не хотелось, а все же нет-нет, да и мелькало. И тогда хотелось выть.
К вечеру второго дня вдали показались шатры караванного постоя.
Следующую ночь Отер провел в неком подобии клетки. Сразу по возвращению в стан его отволокли в главный шатер, порядком отмутузили, после чего посадили под замок. Где он и провалялся в душных, вонючих потемках до самого рассвета.
Он не сомкнул глаз. И дело было даже не в саднящей ране на груди, которую наспех обмазали какой-то пахучей дрянью, чтобы не дать рабу помереть от грязной крови, пусть даже и плохому рабу!. Парень терзался от упущенной свободы, которая была так близко. В голове его бродили мысли о недосказанном родным и любимым, но теперь все это казалось таким пустым, незначительным. Ночь прошла в дикой тоске, которая сменилась мрачной решимостью.
Когда в редкие щели шатра стали пробиваться робкие первые лучи, за ним пришли. Два молчаливых степняка, крепких, скуластых, похожих, словно братья. Ни слова не говоря, они выволокли вяло сопротивлявшегося Отера прочь из клетки и потащили наружу.
После сумерек утренний свет показался слепящим до боли. Юноша хотел было прикрыть глаза ладонью, но руки его почти тут же вывернули, вновь обвязали путами и толкнули в спину так, что он слетел с деревянного помоста и рухнул на утоптанную уже землю. Мелкие камешки больно впились в плечо, разодрали и без того многострадальные штаны и рубаху, обожгли щеку.
Парень шумно выдохнул и попытался подняться, насколько это позволяли скрученные за спиной руки и раны. Это удалось сделать лишь с третьего раза, и все то время, что молодец пробовал, вокруг не раздалось ни звука. Хотя он чувствовал каким-то тайным чутьем, что на него устремлено множество взоров. Когда же Отер обрел способность видеть и распрямился, то, как и ожидал, он обнаружил себя в большом круге кочевников.
Здесь собралось, кажется, все племя Хатлы. Воины, погонщики, дозорники, мужчины, женщины, многочисленная детвора. Можно было разглядеть в задних рядах испуганные и любопытные глаза рабов. Даже им дозволили явиться на сбор, дабы потаращиться на невиданное. Сидели отдельной группкой старейшины, седые сморщенные старики, закутанные в непомерно широкие халаты и укрытые шкурами, расположились прямо на расстеленных по такому случаю цветастых коврах. Щурились, глядели на Отера, жевали беззубыми ртами.
Никто не произнес ни слова. Не было ни криков презрения, ни ропота, ни воинственных воплей. Лишь ожидание и любопытство.
Юноша повернул голову и увидел, как в одном месте круг людей дрогнул, ненадолго раздался в стороны, пропуская через себя человека, и тут же сомкнулся за его спиной. Парень узнал его сразу — голый по пояс, кривоногий, со слегка пружинящей походкой. Когда-то веселый дозорник Ыгбей теперь быть суров и сосредоточен. Он подошел к Отеру, остановился локтях в семи и заправил большие пальцы за подворот кушака. Перекатился с пятки на носок, как когда-то на помосте, и поглядел прямо в глаза юноше.