Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 22)

Переглянулись путники, стараясь отдышаться, да и пошли дальше.

И впрямь. А что тут скажешь? Видать, немало припасено у Блуда потехи для попавших в силки людей.

— Знаешь, дядька, — Отер брел, еле переставляя ноги, не в силах ни остановиться, ни присесть, — а добро мы с тобой по свету белому погуляли. Мир повидали. Вот честно тебе скажу, друже, я и подумать не мог, что побываю в таких далях, погляжу на такие дива да чудеса, о которых иные только в былинах да байках слышат. Выпало на наш век с тобой великое счастье… А что Избаву не увижу более, сгинув тут? Так одним себя тешу, что останусь я в ее сердечке. Жаль только, что по тебе, бирюк ты мой нелюдимый, никто не будет тосковать… Может разве что знахарка та с хижинки лесной…

Бирюк остановился так резко, что молодец налетел на него со всего маху, пребольно получив древком в… в общем, в то самое место. Пока Отер скакал на пятках и тихо поскуливал, забыв даже про свою участь и кружение Блуда, дядька все бормотал что-то невнятное, после чего звонко хлопнул себя по лбу и захохотал так, что юноша тут же насторожился.

Парень глядел, как старик чуть не покатывается со смеху, утирает проступившие слезы, бьет в припадке уморы кулаком по ближайшему дереву, обдирая кору, и на лице Отера недоумение сменялось тревогой.

— Эвона как, — протянул он. — Вот уж не думал я, что такой матерый человечище и вдруг так, на ровной травке, с чердака навернется… Дядька, дяденька ты мой. Да что ж мне погибать тут за компанию с безумцем? Мало нам было горя-бед, так теперь и это. Ох ты, ах ты ж…

Бирюк вдруг разом прекратил веселье и, в один присест оказавшись подле юноши, рыкнул тому прямо в лицо:

— Дурья твоя башка…

После чего без обиняков запустил руку под рубаху Отера и стал там шуровать. Почти сразу парня перекосило от щекотки, и он попытался вырваться, глупо хихикая и кривляясь.

— Ты чего? Чего ты, старый? — блеял он, норовя отпихнуть пестуна, но молчун оказался весьма настойчивым. Когда же Отер, порядком помятый, решил, что забавам пришел конец и надо укоротить безумца, дядька вдруг отскочил также внезапно, как и напал. Он победно улыбался, и в поднятой руке молчуна белел тусклый кругляш яйца.

Подарок знахарки.

— Так, — протянул молодец, не без опаски глядя на бирюка. Мало ли чего еще можно было ждать от поссорившегося с головой друга. — Как упомянули про девицу из лесной хижины, то ты бросился искать… это. Решил на прощание памятную вещицу о своей знакомице в ладонях погреть? Так чего не спросил, пошто ребра драть полез?

Вместо ответа дядька лишь сокрушенно покачал головой и насильно сунул парню кругляш прямо в руки. Сжал пальцы Отера поверх яйца. Крепко-крепко. Когда же юноша совсем уж округлил глаза и непонимающе уставился на спутника, тот промычал радостно:

— Я не смогу… Мне некуда. Ты сможешь! — он ткнул темным пальцем на руки юноши. — Дар ведьмин. Всегда к сердцу любимому приведет. Понял?

Парень честно замотал головой. Ни чура, мол, не понял. Ни крохотулечки.

Бирюк закатил глаза и медленно, по слогам, будто дитю малому заговорил:

— Цацка приведет к Избаве. Коль пожелаешь. К родному сердцу. Откуда угодно дорогу покажет, понимаешь? Откуда… угодно! Говорила знахарка-матушка, да все загадками. Три раза яичко пособит. Куда надо доведет, когда надо выручит, откуда надо вытащит. А я все гадал, чего девица загадками говорит. Видать, вот и срок его настал!

И он многозначительно уставился прямо на парня.

Только тут до Отера стало доходить, что же имел в виду дядька. В груди радостно застучало, дыхание сперло, и он с опаской разжал пальцы, будто боясь разбить яйцо. То самое, которое до того валялось под рубахой, каталось вместе с юнцом по земле и вообще было благополучно позабыто.

Неужто чудесная вещица даже из тропы блудной, из кружения небыльного вывести сможет?

Он хотел было спросить у дядьки, а как заветный путь-то указать, но тут за их спинами в густом тумане раздался жуткий скрежет.

Обернувшись, Отер и дядька с ужасом различили, как из серого марева на них наступают громадные коряги.

Блуд, почуяв неладное, нипочем не желал отпускать добычу.

Ветки то и дело норовили хлестнуть прямо по лицу.

Только в этот раз не было в том ни капли от забав лешего или озорства попутника. Каждый сук норовил ужалить, рассечь плоть, уцепить за рубаху. Рвануть, остановить, искромсать.

Корни вились под сапогами, словно кубло полозов, и порой беглецам с перепугу чудилось низкое шипение. Ноги их то застревали в неведомо откуда взявшихся рытвинах, то чуть не западали в раскопанные неведомо кем норы. И вновь, вновь ветки наотмашь били по лицу.

А вокруг смыкался лес…

Нет, не обычный густой ельник, на который можно наткнуться, бредя охотничьими тропками и потом долго размышляя, а не обойти ли кругом непролазную чащу. Другой, живой лес шел на несчастных друзей, топал невидимыми могучими корнями-лапами, скрежетал темными стволами, тянул, тянул множество когтистых деревянных пальцев. Громадные коряги наступали со всех сторон, дышали страшно провалами в черных дуплах, горели призрачными алыми огоньками сотен глазок, и в тумане гнался за Отером и дядькой страшный шепот многих глоток:

— Не уйдеш-ш-шь! Мое!

Они бежали.

Неведомо, сколько минуло времени, и казалось порой молодцу, что несутся они среди этого ужаса и стона не один день. Одежда порядком уже изорвалась о колючие ветви, а силы начинали оставлять друзей, но тут меж извивающихся наростов и гнутых стволов, мелькал кругляш яйца, и это словно вливало могучую бодрость в руки да ноги. Голова светлела, и надежда, жгучая надежда толкала вперед.

Бегом!

Отер так и не смог бы потом объяснить, что сотворил он да как сумел заставить подарок ведьмы послужить службу. Видать со страху, когда лес стал гнаться за ними, он всем сердцем пожелал того, о чем и говорил дядька — вернуться к Избаве. И яйцо отозвалось. Дрогнуло в ладонях, закружилось, да и соскочило прочь, понеслось вдаль. Благо дядька сообразил — рванул за рубаху замешкавшегося парня, да и припустили следом.

Так и мчали с тех пор, уворачиваясь от гнусных палок и высматривая впереди юркий комочек.

Краем глаза юноша иногда успевал увидеть, как особо рьяное дерево норовит поддеть его веткой, опутать, утащить в глушь, и умудрялся или пронырнуть, или же отскочить. Черные стволы чудились такими страшными, что невольно вспомнившиеся подле избы памятной ведьмы жердяи уже не казались такими жуткими. Вполне себе забавные коряги были.

Луна вновь вскарабкалась на черный небосклон, однако почти тут же рухнула вниз, уступив место белесому мареву. Такая чехарда начинала твориться все чаще, и Отер, хоть и не понимая, к чему это, каким-то потаенным чувством ощущал — что-то близится.

И как в воду глядел.

За очередным резким поворотом, куда юркнуло яйцо, путники на какой-то миг словно налетели на невидимую преграду. В грудь больно ударило, а лицо ожгло так, будто в него врезался увесистый такой кулачище. До крови, до искр из глаз. Однако почти тут же тенета лопнули, и оба чуть не кубарем полетели прямо…

На полянку.

Знакомая уже прогалина почти не изменилась. Все такая же невыская трава кругом, частокол леса да привал с костерком посередине. Разве что…

Не горел больше огонь среди черных поленьев, не облизывал жаркие угли, да и вообще неведомо когда в последний раз трогал жар поседевшие уже, превратившиеся в труху, останки огарков. Темные камешки, что были выложены вокруг кострища, дабы ненароком не палить мелкую сухую подложку, поросли мхом и почти уже утонули в земле. Но не это заставило обоих беглецов остановиться как вкопанные, позабыв даже про близкую погоню за спиной.

Вокруг стылого костра сидели мертвецы…

Те же богатые изодранные кафтаны, те же приметные шапки да некогда окладистые бороды, вот только теперь они и впрямь были покойниками. Бездумно глядели друга на друга их черные провалы глазниц, грязно-желтые кости черепов выпирали из-под меховых оторочек, а вечные три оскала, путавшиеся в свалянных усах, словно насмехались.

Вот мы и встретились, бродяжки!

Они были мертвы давно, никак не меньше пары месяцев. Уж мертвяков, свежих и костомахов, на своем недолгом веку Отер повидал. Зверь да птицы, небось, давно обглодали все, и странным было только одно — как все трое не развалятся бесформенными грудами, погребя кости под цветастыми одеждами. Ведь сидят как живые…

Сзади продолжал выть лес, и это хоть как-то вывело Отера и дядьку из оцепенения. И впрямь, недосуг размышлять о чудесах морочащих, когда своя шкура вот-вот пойдет на свежевание. И, надо сказать, вовремя.

Сзади что-то лязгнуло, заскрежетало, словно дряхлую рыболовную сеть неистово рвали в клочья. Невольно путники обернулись и в ужасе шарахнулись прочь.

В густом тумане, что продолжал клубиться по границе поляны, среди качающегося, тянущегося к ним леса, проступила высокая темная фигура. Трудно было разглядеть толком в ней хоть что-то, однако ж и того хватило, чтобы разобрать жуткую рыжеватую бороду, острый, словно клюв ворона нос, и мелкие красные глазки, полные злобы. Во все стороны от страшного незнакомца торчали прямо из тела и одежды корявые ветви и сучья, и росли целые выводки грибов. Казалось, будто пласт грязной земли вместе с кореньями, червями и гадами поднялся и теперь норовил достать беглецов.