Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 2)

— О, великий из великих, самый благой из владык… — затараторил он почтенно, однако в голосе его не слышалось и толики уважения и подобострастия. Так говорят привычные и порядком уже опостылевшие слова, походя, лишь бы отдать дань обычаям. Потому князь только поморщился еще больше и выдохнул:

— Оставь это! Одни мы тут, нечего поклоны бить.

Человек тут же умолк и холодно улыбнулся одними губами.

— И то верно. Дело важное у меня к тебе, Осмомысл! Не требует промедления. Давеча вызнал я…

Двое слуг, что притаились по ту сторону двери княжьей залы в ожидании вызова владыки, тут же отпрянули и поспешили прочь. От беды подальше. Потому как за то недолгое время, что странный человек с жутким шрамом поселился в хоромах, каждый уяснил твердо — упаси чуры перейти ему дорогу аль ненароком проведать про его дела. Нет уж, мы лучше будем немы и глухи ко всему, да зато живы.

Потому как сень, как прозвала его дворня, принес в Опашь-острог то, чего не смогли ни буйные наймиты варяги, ни кровавые забавы двух братцев-однобрюшков, верных псов княжьих, ни мертвяки неугомонные.

Он принес страх.

— И что? — Глазько, рябой детина, обладатель могучего стана и немалой щели меж передних зубов, наклонился вперед. В распахнутых широко, по-детски, глазах плескалась смесь ужаса и любопытства. Еще бы, не часто оказывали межеумному парню честь посидеть вот так, по-свойски, в хозяйственных пристройках среди остальной дворни. Сторонились обычно сильного да не шибко умного помощника конюха. Оно и понятно, завсегда меж люда молва ходит, что кто головушкой не вышел, тому в животе матери Лихо на ушко нашептывала, вот и стараются не глядеть лишний раз в глаза таким. А тут не побрезговали, не погнали, даже каши отвалили. Добро, с горкой. Жевал теперь Глазько угощеньице нежданное да слушал. И вот не удержался, выпалил да сам испугался. Отпрянул назад, попытался всю свою косую сажень съежить. Эх, лишь бы не погнали.

Не, кажись, миновало. Только глянули остальные да покивали головами. И впрямь — что?

Сидевшие подле догорающего очага, что был заточен в каменный круг прямо посреди низкой деревянной пристройки, служившей челядной трапезной, молчали. Ждали продолжения. На дворе давно уж стемнело, и по-хорошему пора было разбредаться на покой, но все же нынче собрались слуги послушать байки старика Прешки. Дело мутное, тайное. И не только на княжьем постое про то перешептываются, а по всему Опашь-острогу. А может и дальше.

Прешка, грузный, еще кряжистый дед, седой как лунь и черный лицом, пожевал сухими губами, огладил длинные усы и продолжил негромко:

— А и то. Любопытство оно везде лаз найдет, везде тропочку проторит, будто водица. И в наших краях сыскались мужи, кто стал задаваться нужными вопросами. Задаваться да копать, вызнавать, — дед подобрал себе плошку с дымящейся еще кашей, повозил в ней деревянной ложкой, словно выискивая что, хотел было отправить в рот да передумал. Так и оставил плошку в ладонях, руки греть. — Везде выспрашивали, искали ниточки, а все пусто. Стало понятно одно, будто из ниоткуда взялся чужестранец. Ни в остроге, ни в округе никогда про него слыхом не слыхивали, в глаза не видывали. А уж такого точно приметили б да запомнили!

Дед Прешка выразительным жестом провел двумя пальцами от переносицы до самого низа щеки, видимо, изображая приметный шрам, и тут же смахнул ладонью, сжал в кулак и дунул. Сгонял, значит, дурнину, чтобы не прилипла. Остальные слуги с подворья, которых собрался здесь добрый десяток, согласно закивали и тихо загудели. Да, мол, чудно. Опашь, конечно, острог немалый, да все одно многих знаешь даже с окрестных деревень, и чужак сразу глаз мозолит. Запомнили бы.

Прешка дождался, пока челядь угомонится, отложил так и не тронутую кашу и продолжил, медленно обводя серыми глазками собравшихся:

— Ни следа того чужестранца, ни памяти. Будто и не было его никогда вовсе.

— Может, из далеких краев явился? — бросил кто-то без особой уверенности.

— Может и так, — легко согласился дед. — Да только говорю ж, любопытство оно пыткое, будто лисий нос. Вызнавали далеко по округам, не проходил ли такой человек, не брел ли мимоходом, не прибился ли к какому обозу торговому аль ушкуйникам. Даже на охотничьих заимках выведывали, хоть оно и понятно, что маловероятно — разве ж пойдет один добрый человек лесами, минуя дороги да урочища. Там ему или погибель верная от зверя да упыря, или…

Дед понизил голос до шепота, прищурился, повел могучими плечами и закончил:

— Или не такой уж и добрый то человек!

В трапезной повисла давящая тишина. Даже угольки в очаге перестали пощелкивать, будто боялись нарушить думы собравшихся. А поразмыслить и впрямь было о чем. Ясно было больше даже не то, что странный чужак появился будто из ниоткуда, а какие люди про то вызнавали. Уж явно не пьянчужка Мыхмоня, что в портах обитается. При деньге люди, при связях, что могут всю округу на уши поднять, под каждый камень заглянуть. Крупно рыли.

— Верно мыслите, други, — будто угадал дед. — Важные мужи за то взялись, и неспроста. Тревожно людям за родные края, за будущее свое и народа. Потому как может и скажу крамолу, да только такое у многих в остроге на уме, не к добру, когда такое происходит. И ведь ладно бы приплутал да бродил по улицам, голосил разное, пообвыкли да и забыли. Так нет. Ведь как объявился и сразу подле князя. Мало того, будто лучший друг стал разом, одним махом оттеснил и советников верных, и дружину, и родичей. Разве что с дочуркой не сладил. Ну так то понятно, владыка в Избаве души не чает. И ведь как за креслом княжьим встал? В один миг. Без интриг, без подвохов. Р-раз и будто всегда за плечом Осмомысла был.

Прешка вновь пожевал губами, поразмыслил и все же взял обратно плошку, загреб полную, с горкой, ложку и отправил в рот.

— Говорю вам, — пробубнил он, чавкая и плюясь крупой на рубаху. — Нечистое дело тут! Оттого и тревожатся видные люди. Мало ли что душегуб юродивый нашепчет князю на ушко.

И опять все негромко загомонили, соглашаясь. И не так важно было, что никто ни разу не видел за чужаком ни злых дел, ни расправ кровавых, а все ж любой, кому тот попался на глаза, уяснял — черным веет от сеня, который сам себя именовал Хануром. Гибельным.

Каждый то чуял в Опашь остроге.

Каждый, кроме князя.

Глазько согласно кивал в такт остальным и глуповато улыбался. Хорошо ему было, душевно. По-свойски мысли тайные обкумекали, все разом. Каши, опять же, подсыпали, не пожалели.

Хорошо.

Отблески затухающих углей вяло приплясывали на темных бревнах под потолком.

Девица вышла на крыльцо и с наслаждением втянула полной грудью свежий уже вечерний воздух. Позади осталось недавняя потеха, в которой, если признаться, по душе ей было больше позлить тятеньку, нежели помучать несчастного скомороха. И теперь на душе было как-то пусто и тоскливо, как бывает всегда после безудержного веселья. Не душа — двор заброшенный.

Избава украдкой вздохнула и поозиралась, словно опасаясь, что кто-то подслушает ее мысли, однако ж все княжье подворье как метлой вымело. Вокруг не было ни души, и княжна еще успела удивиться, куда это подевалась вся челядь. Время еще не глубокое, а поди ж ты, попрятались. Неужто так гнева тяти испугались? Подумала Избава и сама себе головой замотала. Знала она, что часто старался люд простой хорониться да лишний раз на глаза не попадаться с тех пор, как объявился при Осмомысле колдун этот черный. И не только при хоромах, а во всем остроге поубавился народ. Будто накрыло всю округу каким саваном, придавило к земле, заставляло лишний раз глаза к небу не поднимать, голоса не повышать, да и вообще по домам сидеть.

Девица зло сжала кулачки и слегка пристукнула по резным перильцам. В глазах ее полыхнули огоньки гнева. Так бывало каждый, без исключения, раз, как только вспоминала она Ханура, прихлебателя тятенькиного нового, коего именовала никак не иначе нежели чаклуном, псом или полозом. Уж больно не переносила она на дух странного и страшного чужака. Хотя не таким уж и новым был этот незваный гость, если разобраться. Когда появился он у ворот княжьих палат?

Избава нахмурилась и поморщила носик, стараясь припомнить. Да почитай, не кануло и двух седьмиц по возвращении их из соседнего княжества, как и явился высмерд! Еще тогда сердце екнуло у княжны, кольнуло злой занозой, как увидела черного Ханура. И ведь как шило в воду прошел и сквозь охранцов, и сквозь челядь всю, заявился в палаты Осмомысла, будто к себе домой, прямо посреди совета дружинного, да встал спокойно по левую руку от трона княжьего. Так и остался. Слова никто не молвил. Лишь позже увидала Избава гада, отшатнулась брезгливо, да пошла прочь, а после долго слушала наигрыши гуслярчика верного, успокоиться пыталась. Не по нутру, ох не по нутру пришелся ей странный чужак. И день ото дня неприязнь та крепла.

Впрочем, надо отдать должное Хануру, он был с ней честен. Ни разу не юлил, не норовил завести дружбу аль услужить. Презрительным взглядом холодным дал понять, что чувства их взаимны. На том и порешили негласно.

Девица чуть поежилась от налетевшего с севера колючего ветра, вжала голову в меховой воротничок и надолго залюбовалась рыжим закатом. Отсюда, с княжьего холма да с высокого крыльца всегда открывался прекрасный вид на западающее светило. Часто, еще до отъезда в стольный град на постижение наук, любила Избава выбегать сюда да заглядываться на затухающий пожар дня. Было в этом что-то успокаивающее. Вот и сейчас по старой памяти выскочила.