Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 1)
Дурак. Книга 3
Зачин
Дурак
Книга 3
Скоморох плясал как одержимый.
Лицо его раскраснелось, пошло пятнами, проступающими даже сквозь размазанные белила. Он тяжело дышал, перескакивал с ноги на ногу, но все еще старался удержать на физиономии гримасу веселья и задора.
Получалось все хуже и хуже.
Веселые частушки давно кончились, прибаутки иссякли, и даже накладной птичий нос, похожий на придавленный дверью палец, лишь жалко болтался, больше не вызывая потехи. В конце концов плясун совсем бросил попытки выровнять дыхание и припомнить новые смешинки. Он лишь все медленнее притоптывал, шумно глотал воздух да все чаще зыркал в угол, бросая жалобные взгляды. Туда, где сидел щуплый мальчишка.
Из-под пальцев парнишки, шустро и легко мелькавших по жилам узорчатых гуслей, лилась музыка. Дерзкая, резвая, задорная, она поначалу и кинула скомороха в пляс, дала нужный ритм, повела в буйное веселье, но… Со временем силы паяца иссякли, хохотушки закончились, а гусли все играли и играли. Не давая скомороху остановиться.
Жалобно брякали многочисленные бубенцы-колокольцы на цветастом тряпье, лупили по богатым коврам стоптанные поршни, хрипло вырывалось из глотки обжигающее грудь дыхание, но никак нельзя было замереть.
Потому что гусли не умолкали.
Странно, но на лице мальчишки не отражалось ни злорадства, ни радости. Ничего. Рассеянный образ безумца с мутными глазами, устремленными вникуда. Это давно не удивляло дворню — парнишка был таким всегда, с самого первого дня своего появления в хоромах князя. Блаженный, видать, шептались. И чем молодой княжне глянулся, неясно. Пошушукались, побормотали да и забыли. Скучно, право дело, обсуждать безучастного ко всему юродивого. Может, потому и приютила Избава мальца, все ж перед пращурами зачтется доброе дело. И парнишка остался жить при палатах. Тенью бродил по округам да порой радовал всех игрой на гуслях, до которой оказался большой мастак.
Вот как сейчас. Правда, отчего-то теперь не мог унять свой пляс несчастный скоморох. И хотел бы упасть, рухнуть на пол, рискуя вызвать гнев владыки, да уж и так все одно. Рад бы, да ноги не дают, окаянные. Бьют из раза в раз топотом залихватским, выкидывают коленца.
В дыхании плясуна начали слышаться надломленность, сиплый хрип, как у загнанной в скачке да невыхоженной лошади. Глаза его налились дурной кровью, стали мутными, почти незрячими, на губах проступила желтоватая пена…
— Довольно! — негромкий, но резкий окрик князя Осмомысла, подкрепленный крепким ударом кулака о подлокотник трона, разнесся по хоромам. И почти сразу гусли послушно умолкли. Мальчишка, прижав жилы ладошками, словно вбирая в себя последние отзвуки мелодии, застыл с прямой спиной. Тихий, безучастный, будто неживой. И почти в тот же миг тяжелым мешком рухнул на пол обессиленный скоморох. Засвистел опаленными легкими, часто заперхал, задыхаясь.
— Уведите! — поморщившись, бросил князь и махнул рукой.
Тут же к несчастному бросились несколько человек челяди, подхватили под руки, поволокли прочь. Осмомысл даже не глянул вослед плясуну, лишь крикнул вдогонку: — Отпоите, да дайте отщип серебра в дорогу. За потеху.
Он решил, что лучше уж уточнить, а то излишне ретивые слуги чего доброго отходят паяца хворостинами да погонят взашей. Старался все же, резвился, а что мальчишке не угодил, так кто ж знал бы…
Мрачнее тучи князь повернулся к Избаве, доче любимой. Та восседала на соседнем троне, деревянном резном стуле с высокой спинкой, меньшей копии отцовского, и, не таясь, веселилась. Чуть не хлопала в ладоши и зыркала лисой. Хоть и не мог сердиться подолгу на чадо старый вояка, а все же должен был дать укорот. Буркнул, нахмурившись:
— Лютуешь, егоза? А коль бы помер плясун? Знаешь, какая дурнина б пошла по землям, а? Мол, князь Осмомысл сгубил в собственных палатах странствующего человека, которые, как известно, любимцы пращуров. Как бы перед народом ответ держать я стал?
На миг Избава стала серьезной, вздернула носик и сказала строго:
— Тятенька, так то бы не ты его сгубил, а гуслярчик. А он тоже странник, если тебя ум не подводит. Аль не помнишь, как мы его на тракте подобрали пару месяцев тому назад?
— Забудешь тут, — хмыкнул князь, но доча не обратила на то никакого внимания. Продолжила:
— А потому не в учет бы шла беда. Мало ли какие споры-пересуды меж блуждающего люда. Слова бы тебе никто не сказал! — Она вскинула ладошку и воздела к бревенчатому потолку пальчик: — Это раз. А два — нечего было этому баламошке нашего парю обижать. Ишь, явился, ащеул, важная курица, и давай указания раздавать. Да так снисходительно, будто это его, межеумка, личный гуслярчик. А он наш! Точнее мой! Так что поделом морде.
Старый князь потянулся всем грузным телом и прислушался к себе. Нет, злости как не бывало. Хоть по сусекам нутра скреби, не найдешь. Потому он лишь вздохнул и махнул ручищей:
— Где ж ты таких слов бранных-то набралась. Не так давно из стольного града вернулась, наукам там училась, а, глянь, уже балакаешь, будто с ушкуйниками дружбу водишь иль на конюшнях промышляешь. А ведь тебе бы…
— Не начинай! — строго рыкнула доча и тут же вскочила. Зашелестела тяжелым сарафаном на меху к все также неподвижно сидевшему мальчишке. Только бросила через плечо: — Поделом ему, так и знай! Да и вообще, Боложек просто спуску не дал задире, вот и все!
И она хихикнула, увлекая гусляра прочь из хором.
Следом за ней, почуяв недоброе расположение духа владыки, бесшумно поспешили и прочие служки. Князь остался один.
— Приютили незнамо кого, — процедил он сквозь зубы и сжал кулаки, хоть как-то стараясь раззадорить себя. — Неведома зверюшка, право! И ведь назвала еще… Болог. Будто издевается. Какое же добро от щегла этого? Одни хлопоты да харчи переведенные.
Осмомысл еще немного посидел, все силясь разгневаться, однако ничего у него так и не выходило. Да и подлая челядь предусмотрительно попряталась, не на ком было душу отвести, а там может и занялось бы пламя от искры. Он собрался уж было вставать да отправляться в личные покои, как вдруг за спиной его раздался хрипловатый голос:
— Добрый ты человек, князь. Вертит тобой доча, как хочет, как лиса хвостом, а ты и рад.
Осмомысл даже не повернул голову, сразу узнал говорившего. Только вздохнул. Странное дело, любой другой за такие речи уже через четверть часа вился бы полозом под плетьми, а позже с содранной со спины кожей молил о скорой смерти. Любой, но не этот странный человек. Отчего-то все его речи казались старому князю такими правдивыми, такими правильными, словно были это его собственные мысли, а старик лишь выпускал их на белый свет.
Князь не удержался и все же бросил косой взгляд на неслышно вошедшего из задней дверцы гостя. Старик? Нет. Хоть и щуплый, согбенный, осунувшийся весь и какой-то несуразный. Еще и шрам этот жуткий через всю щеку дергается потревоженной змеей. Князь, бывший воевода, хоть и повидал за свою долгую жизнь немало ран, а все же отчего-то старался лишний раз не глядеть на жуткого червя, приютившегося на лице скитальца. Сразу ясно, что жизнь проволокла его туда и обратно немало, но назвать стариком никак было нельзя. Нет, не понять, сколько отмерил лет на земле он. Никак.
— Видал, что вытворяет! — грустно обронил князь, в очередной раз отложив размышления о прошлом гостя до поры. — Что хочет воротит!
Он неопределенно махнул в сторону двери, в которой скрылись не так давно Избава с гуслярчиком.
Осмомысл поднялся. Все его когда-то могучее, а нынче уже изрядно обрюзгшее тело колыхнулось. С трудом распрямившись, он заложил руки за спину и медленно прошелся взад-вперед по палате, словно размышляя о чем. Сутулый уродец не мешал, терпеливо ожидал, так и оставшись стоять в тени за креслом князя, хотя Осмомысл точно знал, что просто так его странный знакомец не является. Ну и пусть его, обождет.
Внутри владыки вновь копилась мутная тревога. Чувство это поселилось в нем давно, обжилось, разложило скарб и явно не собиралось уходить. Тягучее, липкое. Оно теперь не отпускало князя ни на миг. Оттого и пытался тешить он себя то пирами шумными, то охотой, а то и потехой, как сейчас, да только мало помогали и буйные попойки с дружиной, и веселые скоморохи. Это коль сегодняшнего не брать, конечно, с него-то какая забава. Благо, что не кончился прямо на полу. Да и тогда что-то кольнуло во владыке, шевельнулось, а может быть вот оно? Озлиться, запустить кубком в челядь, заголосить басом так, чтобы стены затряслись да с соседнего частокола воронье в испуге разлетелось, ухнуть от души кулачищем. Может даже казнить кого, отвести душеньку… Чтобы злобой жгучей выгнать тревогу липкую. Заискрила надежда, да погасла, оставив лишь вонючий дым разочарования. Не шла ярость, не шла злость, не было им больше места внутри старого князя.
Осмомысл остановился посреди залы, крепко зажмурился и с силой потер пухлыми пальцами виски, аккурат пониже узкого златого венца. Бросил устало:
— Хотел чего, Ханур?
Щуплый человек со страшным шрамом тут же отделился от сумрака, частью которого притворялся все это время, шагнул из тени и коротко поклонился: