Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 27)

Да, содрогались деревья на добрую версту окрест, гнулись к темным водам жухлые травы, прибитые ураганными ветрами, били молнии средь ясного неба, взрезая всполохами болотное марево и вздымались гнилые коренья с выкорчеванных пней, витая…

Но видели это лишь двое.

Щуплый высокий мужчина в темной накидке и страшная рогатая баба с одним глазом.

И оттого было во сто крат ужаснее, потому как стояли они неподвижно друг напротив друга, испепеляли взглядами и молчали. Ни звука, ни вздоха не сорвалось с их уст, и от этой невыносимой тишины тихо скулил в самой глубокой заводи своих владений зарывшийся в ил болотник. Совсем не походил он на могучего и страшного небыльника, которым стращают путников и детей. И подвывали подле верные супружницы его. Та же нечисть, что потрусливее была да могла родное кружение покинуть, уж давно неслась прочь, не разбирая дороги. И гнал их неимоверный, древний ужа, с такой, что за всю свою жизнь больше никто не решится из них даже вспомнить происходившее там, на берегу болота.

Там, где Лес схлестнулся с Недолей.

Что происходило меж ними, то неведомо. Может наседали на одноглазую сотни призрачных кощеев, стараясь изорвать, растворить в хороводе былого рогатую. А может неслись им наперерез верные дочери ее, сестрицы-лихоманки да моровые девки, норовя перекружить, увлечь неистовых духов, уволочь прочь. Или же рвалась в клочья судьба, подменяя себя на себя же, правду на кривду, а Быль на Небыль, и лишь одним пращурам ведомо, чем могла бы обернуться схватка у трясины, если бы…

Лихо улыбнулась и щелкнула пальцами. На миг показалось, что рука ее неуверенно затряслась, а веко единственного глаза дрогнуло от натуги, но нет. Привиделось.

— А ты, как погляжу, не пустой от женушки выпал. С гостинцами тебя Мара на белый свет проводила. Аль сам забрал?

Она хохотнула, но вышло это немного натужным.

Кощей, которому сия незримая битва далась куда как труднее, тяжело дышал. По лбу его текли крупные капли пота, и он то и дело облизывал потресканные пересохшие губы. Однако ж гнева и ненависти в глазах его нисколько не убавилось.

— Не твое дело! — зло прошипел он.

— Чего с ней цацкаться, видишь же, дрогнула баба! — добавил он тут же, но говорил теперь другим голосом. Все было в нем иное, и северный говор, и высокие нотки. Словно совсем другой человек сейчас выглянул изнутри.

— Коль дрогнула бы, то уже обороли б ее. Сам же говорил, что не сладить с ней теперешней! — ответил сам себе мужчина уже хриплым басом.

— А тебе бы только…

Лихо, которая все это время, по-бабьи подперев щеку ладонью, с интересом наблюдала за перепалкой Кощея с самим собой, не удержалась, брякнула:

— Как любопытственно! Это что же, соколик, ты весь хоровод с Буяна уволок? Да еще и в себе? — Она скорчила задумчивое выражение на морде и добавила протяжно: — Очень, очень любопытственно. Я всегда полагала, что былые мужья Мары к трону привязаны, а оно вон как… Впрочем, что я знаю, глупая баба. Эй, вы, давайте речь вести.

И, вновь поймав на себе ненавидящий взгляд мужчины, вздохнула:

— А подраться всегда успеем.

Кощей надолго задумался и стал шушукаться сам с собой. Позже, когда всеобщее вече внутри его головушки было окончено, он повернулся к Лихо.

— Ладно, одноглазая, — бросил он сухо, и шрам на его щеке дернулся, как бы стараясь подчеркнуть все презрение к собеседнице. — Говори, зачем явилась. Но знай, не верю я тебе ни на крохотульку…

— Ой, и не надо! — всплеснула руками Лихо и вдруг стала оправлять на себе стог сена, служивший одеждами. — Мне твое доверие как кошке крылья. А нашла я тебя, соколик, потому как учуяла, и есть дело важное. Будет оно и тебе по душе, думаю. Видишь ли…

На миг она умолкла, потеребила в задумчивости колокольцы на многочисленных веревках и закончила:

— Я ошиблась. Не на то я рассчитывала, всю ту свару с вами затевая. И теперь — я хочу все вернуть. Чтобы как было, как встарь. Ты ведь того же жаждешь. Затем за мальцом и идешь, рыщешь. Так давай объединим силушки наши немалые. Ты хоть и могуч, вон какую власть с собой из-за Пограничья приволок за пазухой, а все же изрядно иссяк. Так вот, тебе вновь трон твой вечный, в Лесу сидеть, души водить да ягами ведать, а мне обратно мир, в котором люди знают цену страху! Ну как, чернокнижник, выслушаешь старую бабу?

Кощей только и мог, что стоять с отвисшей челюстью.

Я слушал.

И все те, кто были внутри меня, тоже внимали.

Одноглазая говорила уже долго. Про ее бесподобную затею с ведунами, про умелые и хитрые ходы, про козни, что плела она (не раз во время рассказа замечал я ее самодовольную улыбку, и тогда меня вновь брала злоба, но я держался). Баяла она про долгий, почти с полвека, зачин, чтобы подвести многих кукол под нужные решения, дабы сошлись все как надо и все ниточки этого сотканного полотна сложились в нужный узор. Нужный, само собой, только лишь самой Лихо. Ну а то, чего хотят «ниточки», само собой, ее не интересовало, да и она, кажется, и помыслить не могла, что у ее маленьких подопечных будут возникать желания и стремления, идущие вразрез с затеей. Пфф, глупость какая! Их цель, вся суть их создания — лишь правильно ложиться под ткацкие набилки.

И мы ложились.

Сколько их было в пряже у одноглазой? Ведуны-отступники, лиходеи-полукровки, князья, знахари, сопляк… Я. Скорее всего и пришлым набежникам с западных земель кое-кто нашептал нужное, вселил в умы верный посыл. Вжух, и приминался очередной ряд верно сплетенных разноцветных веревочек, закладывая новую линию картины. И все было так ладно, так хорошо.

В одном просчиталась Лихо — увлеклась, перестаралась.

Всем аукнулся раскол, но, как понял я, ей он тоже подпортил немало.

Потому теперь и заливалась она предо мной сладкими речами, расписывала красочно всю пользу, потому что полотно с красивым задуманным узором превратилось в дрянные распотрошенные лохмотья с торчащими во все стороны обрезками. И теперь одноглазая страстно искала, за какую из топорщащихся ниточек можно дернуть, чтобы чудесным образом поправить все.

Я-мы слушали.

Возможно, стоило поверить в речи Лихо, уж больно все ладно складывалось да выходило. Можно было даже ее пожалеть. Уж кому, как не мне, знать про всю горечь рухнувших надежд, когда, кажется, что уже все заветное у тебя в руках. Ее можно было понять, но простить?

Я-ниточка кивал, уже зная, что соглашусь.

В конце концов, у нас с ней сейчас была одна и та же цель — привести юнца в нужное нам место. И, если честно, то тут с ней соперничать было бесполезно — могучая тварь в мгновение ока могла оказаться где угодно, в то время как я пытался посулами и угрозами выбивать себе волшебные тропы… как у этого склизкого гада из болот.

Даже теперь я чувствовал, как трясется эта падаль на дне.

Пообещав себе все же спалить досуха эти топи, я вновь прислушался к болтовне одноглазой.

— Нечего тебе за щенком бегать. Да и пустое оно, — она улыбалась мне почти ласково. — Всегда лучше ждать в самом конце, там, куда непременно вернется нужный тебе человек, верно?

— А если не вернется? — спросил кто-то из тех, кем был я. — Мало ли какая пакость приключится в дороге? Мир нынче опасен и непредсказуем. Шальная стрела кочевника, кистень разбойничка или волки? На волю случая отпускаем всю затею.

Одноглазая посмотрела на меня, безошибочно поняв, что говорил один из былых кощеев. Покивала.

— Не люблю я случаи, уж больно непредсказуемо. А потому угляд я за ним имею всегда. — Она замялась на миг. — Почти всегда. И уж там, где совсем край, то пособлю. Довелось как раз недавно выручать… Но там без меня никуда уж было. А в остальном…

Она довольно сощурила глаз и мечтательно облизнулась:

— С ним дядька. Верный пес от любой беды убережет. А этот волкодав любой собаке фору даст и в верности, и в силе. Недаром с детства малого к мальчишке приставлен. Выдюжит.

Я внутри себя переглянулся меж ближайших духов и с сомнением протянул:

— А коль так, то что вершить предлагаешь?

Лихо тут же оживилась, даже немного подпрыгнула, забряцала колокольцами:

— О, приятно вновь с тобой говорить, чернокнижник. Один гостинчик у меня припасен там, где все закончится и начнется. И тебе к нужному сроку там быть надобно, чтобы, когда настанет час заветный, нашептать на ушко необходимое. Мыслишки верные вложить в головушку. Я знаю, ты умеешь, ох как умеешь. Недаром ты последыша моего гонял старого кощея изводить. Кстати, что-то среди твоих я не чувствую его, ну да ладно. Так вот ты и нашепчешь, что надобно!

— Отчего ж ты не можешь? — не удержался, встрял один из тех, кем был я.

Одноглазая понимающе склонила голову:

— А я как раз-таки гостинчиком заниматься буду, так что…

Я долго молчал, бездумно блуждая взглядом по безмолвным болотам. Моя собеседница ждала. Ждали и те, внутри меня.

— Уговор! — наконец буркнул я. — Без утайки!

— А то, — Лихо растянула ухмылку до самых ушей так, что краешки ее пропали под белесыми свисающими патлами.

Мы хлопнули по рукам, и Лихо заговорщически зашептала, словно боялась, что кто-то будет подслушивать. Даже сейчас она неизменно кривлялась и юродствовала.

— Пойдешь, значится, в Опашь-острог… — начала она.

Когда одноглазой и след простыл, а о ее недавнем присутствии напоминали только исковерканные останки нежити-прислужников, которых дурная нечисть походя исторгла, на берегу остался лишь щуплый высокий мужчина.