Tony Sart – Дурак. Книга 2 (страница 2)

Девочка стала медленно отползать от мертвеца, она не хотела ни мгновения задерживаться на полянке. А то как еще встанет умраном, как накинется. Нет уж, бегом, бегом домой! Порядком уже страха натерпелась. Авось, коль про такое расскажет, не сильно отругают. Порешив твердо, что уж лучше получит хворостин, чем сгинет в чащах, Ихолка собралась наутек, когда вдруг в запястье ее вцепилась сухая, узловатая рука.

Крепко. Намертво!

Ни жива, ни мертва от ужаса, девчушка только и могла, что тихо скулить и раз за разом безнадежно пытаться высвободить руку, пока не глянула мельком на лицо мертвеца. И тут же остолбенела, забыв даже подвывать.

На Ихолку смотрели глаза. Живые.

Сухие губы покойника разлепились, треснули в нескольких местах, выдавив темные капли крови, и из черного провала рта раздалось слабое:

— В-воды!

Не сразу, ох не сразу оцепеневшая от ужаса девочка смогла понять, что мертвец вовсе и не мертвец. И что просит несчастный о помощи. Видать, ранен крепко. Так и сидела, пока рука на ее запястье не сжалась еще сильней.

Ихолка ойкнула.

— Ох, да-да, дяденька сказитель, я мигом, я сейчас!

С этими словами девочка полезла под отворот зипуна и выудила оттуда небольшую долбленку, наполненную холоднющей колодезной водой. Хватка старика разжалась, и малышка принялась откупоривать затычку. От волнения и пережитого страха пальцы плохо слушались и справиться удалось не сразу, но все же, как дело сладилось, Ихолка осторожно приподняла голову несчастного и поднесла сосуд с водой к губам раненого.

Он пил долго и жадно, шумно глотал и дергал кадыком. В какой-то миг девочке показалось, что долбленка давно пуста, однако старик все лакал и лакал. Но наконец-то он отстранился от подставленного сосуда, утер рот тыльной стороной ладони и неожиданно легко сел.

С удивлением обнаружив, что воды в ее долбленке убавилось едва ли на четверть, девочка ошарашенно глядела на старика. Тот же, весьма приободренный теперь, улыбнулся и сказал хрипло:

— Спасла ты меня, девочка. Ох спасла! Уж, думал, пропадать тут буду до весны.

Она не придала значения странным словам сказителя, мало ли какую глупость начнешь нести, оказавшись на краю гибели, и лишь тихо спросила:

— Ты ранен, дядечка? — И кивнула на окровавленную грудь старика. — Давай-ка я тебя в урочище наше провожу. У нас знахарь ого-го какой, вмиг подлечит! Или ты тут погоди, я сбегаю за подмогой, ладно?

Сказитель только молча покачал головой, не сводя глаз с девочки. В какой-то момент ей показалось, что было в его взгляде что-то недоброе, страшное.

— Не надо лекаря, кроха! — улыбнулся он, обнажив желтоватые зубы. — Мне уже гораздо лучше.

Старик вдруг стал озираться по сторонам и вскоре потянулся куда-то вбок, выудив из грязи небольшой нож, лезвие которого было черно от запекшейся крови.

— Вот и мой ножик нашелся, — еще шире улыбнулся он и вновь зыркнул на съежившуюся девочку.

— Я, наверное, пойду, дядечка, — тихо пролепетала Ихолка. — Уже темнеет. Тятя заругает. Вы… вы коль надумаете, то заходите к нам, мы…

— А, да-да! — перебил ее сказитель, крутя в руках ножик и безуспешно пытаясь обтереть его о рукав. — Беги, кроха! Благодарю, выручила старика! Беги! И отцу передай низкий поклон от меня, какую добрую девку вырастил, не бросила в беде. А уж я отплачу…

От последних слов у Ихолки пробежали мурашки по спине. Не веря своей удаче, она мигом вскочила и попятилась прочь. Лишь когда спины ее коснулись первые кусты на краю полянки, девочка развернулась и пустилась прочь сквозь заросли.

Отчего-то ей хотелось поскорее покинуть это место, этот лес, быть как можно дальше от странного сказителя, оказаться под защитой родных стен. И не волновала ее ни оставленная вязанка, ни предстоящая расправа от тяти.

Прочь, прочь!

Под ногами хлюпала грязь, тропинка послушно ложилась под старенькие поршни, ведя все ближе к спасительному урочищу, а перепуганную девочку все не покидало ощущение, будто смотрят ей в спину глаза старика. И звучало в голове:

— Уж я отплачу…

Ихолка спешила изо всех сил, словно соревнуясь наперегонки с быстро наступающими сумерками. Вот уже, совсем близко! Еще несколько сотен шагов, среди стволов деревьев покажется частокол родной деревни и…

Справа и слева раздался протяжный вой.

Совсем близко.

1. Сказ про древнее чудище Вия да смекалку молодецкую

Горе, горе и печаль на головы ваши, те, кто предал память предков, кто повернулся супротив уклада, кто поднял меч на оберегающих вас!

Коль попадет сия рукопись к мудрому человеку, то знай, что сами, своими деяниями навлекли мы все то зло, что теперь бродит по свету. Прошлый мир пал, не вернуть былой Руси и не стать всему по-прежнему. Не уйти более душам людским в Лес, не встать в один ряд с пращурами за дела свои славные да жизнь добрую, потому как изломалось бытие, исковеркалось… (неразборчиво)

Трудно жить стало, когда черные люди вновь подняли голову, когда брат идет на брата, а мертвые не находят покоя. И, как бывает в тяжкую годину, привычно выбрал народ себе виноватых. Нас выбрал, ведунов. Пошли гонения на очельников, стал люд выпроваживать отовсюду странников, а там уж как злоба накопилась, то и капища жечь начали да резать почем зря. Немногие, ох немногие ушли, скрылись в Северном Оплоте за воротами дубовыми да запорами крепкими, иные же…

Не держали мы зла на людей, все понимали. Да только на растолковать одурманенному местью разуму, что и сами мы были обмануты, сами в заблуждения введены, и те из нас, кто задумал Обряд… (неразборчиво)

(вымарано два листа)

…будет. Но еще до излома начались знаки, что грядет недоброе. Все чаще видели на просторах Руси чудищ невиданных, таких, про которых лишь в древних сказаниях и было упомянуто. И те, кого все мы считали не более, чем сказками, пугалками для детишек неразумных, коих перед сном застращать надобно, явью оказались. Что-то содрогнулось до самых основ мироздания, и то порушило старые оковы. Треснули цепи наговоренные, распахнулись темницы глубокие, и вновь в бедный наш мир являться стали те…

(неразборчиво)

… так думаю, что та, кто нашего брата на Обряд подбила, она же за всем этим и стоит. Ее, ее рук дело, твари одноглазой!

Я, тот, кто не побоялся остаться в миру, кто не отвернулся от рода людского, не ушел за прочные стены крепости Ведающих, бродил по дорогам немало. Я искал, и я нашел. И теперь, собрав все свои невеликие силы, спускаюсь я под мрачные своды, дабы вызнать ответы, и коль держишь ты в руках сии заметки, то не сдюжил я, сгинул.

Спой за меня братину пред алтарями предков, чтобы ведогонь мой…

(неразборчиво)

Третий год Излома. Ведун Вячко, что из капищу под… (заляпано грязью)

— Дурнина какая! Баляба, далась тебе эта береста. Вот жеж сыскарь экий! — Коротышка в один прыжок подскочил к своему братку и попытался выдрать из его лап заветную кору, однако Баляба оказался не из робких и встретил задиру коротким тычком копыта прямо в пузо. Коротышка визгливо взвыл, покатился назад, обдирая спину и бока о шершавые камни, после чего долго отфыркивался, потирая ушибленные места. Особенно досталось седалищу, на которое он приземлился со всего маху. Хорошо хоть плотная шерсть, покрывавшая все тело небыльника ниже пояса, немного смягчила удар. Придя в себя и гневно затрепетав длинными ушами, обиженный скорчил на синюшном лице страшную гримасу и собрался было рвануть в атаку, дабы отомстить обидчику, но был остановлен властным писклявым голосом:

— Цыть, зубоскалы. Потом подеремси! Ты, Еропка, пыл-то поумерь. Не видишь что ли, Баляба читает. Может что умного вызнает! — Говоривший небыльник, щуплый, как и остальные его братья, был небольшого роста. Неказистый, кривой и низенький. Вообще, больше всего вся троица напоминала крыс переростков, которые прихотью судьбы вдруг встали на задние лапы и научились болтать. Дополнительное сходство придавали кривые передние зубы, длинные, как у грызунов, которые торчали у каждого коротышки из пасти. Хотя стоило лишь бросить один взгляд на копыта небыльников, чтобы убедиться, что к серым подпольщикам они не имели никакого отношения.

— А ты чего раскомандовался, Разлямзя? Кто это тебя в воеводы записал? — огрызнулся все еще обиженный Еропка, однако в драку лезть передумал.

Обладатель властного писка чуть повернулся к братцу, прицокнул копытцами и, важно воздев к влажному своду пещеры грязный палец, проголосил:

— Потому что, дурья твоя башка, я самый старший в нашем роде Злыдней, что из-под гнилой коряги! И самый вумный! Уяснил?

Эхо подхватило последний визгливый вопль и унесло его куда-то в непроглядный мрак глубин. Еропка что-то проворчал не совсем разборчивое, но, тем не менее, вполне различимое, что, дескать, некоторые всего лишь на сотню лет старше, а уже корчат из себя невесть что и вообще, старый Хлюс, отправляя их на бесчинства, не указал старшинство… но быстро скис и лишь буркнул:

— Читай уж дальше, что там?

И Баляба, который все это время продолжал вертеть кусок бересты в лапах, облизнулся и продолжил:

— А коль сгинул я, то сыщи, путник, девку Астасью, передай последнее слово от хромого Вячко… — он перевернул белесый кусок коры, потом еще раз и растерянно пробормотал. — Все!

— Как все? — взвился Еропка. — А про сапоги где?

Старший злыдень многозначительно громко выдохнул, закатил выпученные глаза и простонал: