Tony Sart – Дурак. Книга 1 (страница 42)

— В Вересах. Я был прав!

Парень некоторое время смотрел на спутника. Губы Отера сжались в узкую полоску, побледнели. В глазах полыхнул гнев.

— Подло! — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, мне мало своей вины на сердце? Будешь теперь меня каждый раз попрекать, когда надобно по твоему сделать?

Он резко дернул плечо, вырвавшись так, что зипун затрещал и отвернулся.

— Я иду туда. А ты поступай как знаешь. Можешь тут обождать.

И с этими словами парень с силой ткнул корягой в ближайшую кочку, убедился в ее крепости и скакнул вперед.

Дядька только покачал головой, вздохнул и двинулся следом.

Куда ж я тебя оставлю, мол, пропадешь ведь.

До огня они добрались уже, когда на болота упали плотные густые сумерки, грозящие вот-вот обернуться непроглядной ночью. Холодный лес вокруг молчал, копил меж корявых стволов мрачные тени, а потому теплые рыжие отблески, плясавшие впереди, манили с каждым шагом все больше.

На крохотной, не более десяти саженей в поперечнике, прогалинке и впрямь полыхал костер. Потрескивали сжираемые пламенем куцые дровишки, взмывали к низкому небу снопы шустрых искр. Круг света окрашивал снежные кочки и коряги уютными домашними оттенками, и сразу приходило спокойствие, умиротворение. Пусть вокруг все мрачно, но здесь, под защитой огня, ничего дурного не может приключиться.

Путники порядком уже вымотались, а потому ввалились на прогалину без предупреждения, словно голодные шатуны. Отдышались, замерли, разглядывая хозяина костра.

По другую сторону пляшущих языков пламени сидел сухонький мужичок. Закутан он был во множество одежд. Из самых разных мест его наряда торчали клочками пуки шерсти, видать, напялил сверху шкуру и перевязал кое-как веревками да ремнями. Больше всего напоминал он неразборчивую груду тряпья, сваленную у огня. Нельзя было разобрать ни во что обут человек, ни как подпоясан, ни насколько знатен. Да и оружия было не разглядеть — под таким ворохом можно было и палицу спрятать, и топор. И над всем этим месивом торчала голова. Темное, изможденное лицо. Впалые щеки и крупные мешки под глазами говорили о непростых днях, если не неделях, выпавших на долю бедняги. Грубая кожа была порядком перемазана то ли копотью, то ли грязью. Небось извозился, пока костер разводил. И на все это падали длинные черные волосы, свалявшиеся и слипшиеся, больше похожие на сосульки.

Человек услышал шум и поднял взгляд. Долго, непонимающе пялился на выпавших к его постою бродяг. Мутные глаза его словно смотрели куда-то мимо путников, за спину. И не выражали ничего. Хотя обычным как раз в таком случае были бы испуг, удивление или воинственность. В самом деле к тебе из мрака посреди болот вываливаются два чудища, грязных и всклокоченных — вору за кистень хвататься или бежать. А тут нет. Спокойствие.

Чувствуя повисшую в воздухе неловкость, Отер приветливо улыбнулся, сделал небольшой шажок вперед и заговорил:

— Гой еси, добрый человек. Прости, коль потревожили твой отдых. Странники мы. Идем в северные земли, да вот заплутали в болотах. Увидели в потемках твой огонек и решили заглянуть. Звать меня Отромунд, сын купца Вала, что из Опашь-острога, а то дядька мой. Не гони в ночь, дай обогреться.

И молодец низко поклонился, искоса поглядывая на человека у костра.

Стал ждать.

Незнакомец однако не спешил ни браниться, ни приглашать к костру. Лишь продолжал безучастно смотреть мутными глазами. Так и застыли трое вокруг огня посреди бескрайней ночи.

Спиной Отер чувствовал, как растет тревога дядьки. В повисшей тишине слышал он хриплое дыхание спутника, скрип сжимающегося кулака, который крепче охватывал древко копья, подбирающуюся для броска ногу. Парню и самому странно было происходящее, и с каждым мигом все подозрительнее казался человек у костра. И вот когда уже оба друга готовы были сорваться с места, дабы накинуться на чудного мужичка, тот вдруг открыл рот.

— А-а-а, ребятушки, — он как-то странно вдруг вздрогнул, часто-часто заморгал, будто только очнулся от дремы. И Отер со стыдом подумал, что тот и впрямь мог спросонья не понять, кто пожаловал к нему, а они сразу в колья. — Подсаживайтесь, обогрейтесь. Эко вас занесло. Хорошо, хорошо, что ко мне выбрели, а то ночи здесь, знаете ли, ох ночи. Недобрые.

Молодец, расслабившись и чувствуя неловкость, широким шагом поспешил к огню. Неуклюже плюхнулся на валявшееся прямо тут бревно и нарочито громко заговорил:

— Благодарю, хозяин радушный, что приютил. За место у костра, за слова любезные. — Отер повернул голову и шикнул на дядьку, который так и продолжал стоять на самой границе полянки, между светом и тьмой. Просипел так, чтобы не расслышал мужичок. — Уважь! Подсядь!

Дядька по широкому кругу обошел потрескивающий костерок и замер за спиной юноши. Садиться не стал.

Мужичок у костра поглядел на бирюка, кивнул и усмехнулся:

— Годно. Ушлый у тебя пестун, Отромунд. Сразу видно, дело свое разумеет. — Он стал копошиться под ворохом тряпья и наконец выудил оттуда две руки. Воздел сухими узкими ладонями к небу, слегка протянув вперед. — Добра вам обоим. Меня же звать Блеко. Блеко торговец.

Он меленько вздохнул и добавил:

— Был.

Отер посмотрел на протянутые ладони и повторил жест. Помнил он, как сказывал Гахрен, что раньше при встрече в диких местах путники протягивали друг другу ладони, дабы показать, что нет в них сокрытого оружия и дурных помыслов. У некоторых князей вроде до сих пор такие порядки были заведены. Видать старых обычаев мужичок.

— Почему был-то? — брякнул юноша, пытаясь подсесть к огню поближе. То ли пламя уже чахло, то ли был он сильно продрогший, но все никак не мог отогреться.

Вместо ответа Блеко лишь слабо кивнул куда-то вбок, в темноту. И лишь теперь, вглядевшись, парень увидел черную покореженную громаду телеги. Была она перекошена, наполовину провалилась в болото, плотно увязла. Настила на ней давно не было, и вся гора скарба внутри порядком была завалена снегом. Судя по виду повозки, провалилась она никак не позже осени.

— Это как же? — только и выдохнул парень.

И тут в ухо ему ударило дыхание дядьки:

— Недобро здесь, паря! Чую. Уходить надо!

Но тот лишь отмахнулся и обратился к грустно улыбающемуся мужичку:

— То ж ты когда так врюхался-то?

Блеко перевел взгляд обратно с останков телеги на юношу и ничего не ответил. Порядком смутившись чудаковатому поведению мужичка, парень потупил глаза и протянул руки к огню. Почти сунул в пламя.

Потер ладони друг о друга раз, другой.

— Никак не могу согреться, — озадаченно протянул Отер. — Совсем пальцы одеревенели, тепло не чуют.

Поднял взгляд и наткнулся на хищную улыбку Блеко. Мужичок таращился теперь без прежнего отстраненного дружелюбия. Жадно смотрел, страшно.

— Г-говорю, — добавил молодец, чуя неладное и уже готовый согласиться с дядькой. — как случилась-то беда с телегой?

— А-а-а, тележка? — певуче протянул мужичок, еще шире растягивая рот в усмешке. — Ехали мы с дел торговых, богатый куш везли. Во-о-он там сундучок, до отказа набит златом да серебром. Такого хватит, чтобы в достатке долго жить-поживать. Ехали, ехали, да чуем, что не поспеваем к родному острогу до распутицы. Дожди уже пошли, со дня на день все дороги развезет…

Мужичок чуть придвинулся и облизал сухие губы темным языком.

— Вычик, главный у охранцов сопровождения, и говорит: «Есть тут окольная тропа, обоз пройдет. Коль срежем, то дня три скоротаем!». Покумекали мы с братьями, кто со мной на торговлю поехал, да и согласились. Оно ж и к лучшему, раньше к родному двору вернуться, к родне. — Блеко начал то и дело негромко хихикать. Глаза его подернулись дымкой безумия. — А Вычик… ох, ловкач. Сговорился он с побратимами. Ждали нас, Отерчик, прямо тут и ждали. Засаду устроили. С луками, с кистенями.

Молодец сидел, замерев и забыв опустить руки от негреющего костра. Смотрел на юродивого мужичка, слушал чудной рассказ и старался ни в коем случае не отвести взгляд. Каким-то тайным, нутряным чувством понимал, что стоит такому случиться, то все.

Блеко же уже порядком взбудоражился и слегка подпрыгивал на своем бревне. С каждым разом понемногу подскакивая ближе к парню. Невзначай.

— Одного, ох одного не учел умный, хитрый Вычик, что торговцы хоть и ратному делу не обучены, а все ж разумеют, как свое в обиду не дать, — он зашелся меленьким визгливым смехом. — Чуял я неладное, а потому перед самым выездом с торжища нашел я одного колдуна. Щедро заплатил я чернокнижнику, но и затребовал немало. Зачаровал он сундучок заветный, да-да во-о-он тот, где злато-серебро, на проклятия моровое. Коль откроет кто его без слов заветных, к тому тут же девки мертвые, мавки-навки и явятся, разорвут! Не ведал про то умный-хитрый Вычик. Перебил он с ватагой своей всех, кто с обозом был. Служек, братьев моих. Меня одного оставил на потеху, чтобы я сам поглядел, как он богатства мои заберет.

Блеко захохотал пуще прежнего и чуть ли не закричал, брызжа слюной и закатывая глаза:

— Забрал, значит! Ха-ха! Лишь коснулся он крышки ларца, тут-то и началось страшное. Немало, ох не мало привязал мавок тот колдун к сокровищу. Заложные покойники дело сложное, да, видать, силен зело был волшбарь. Со всех сторон прямо из топей повылезали девицы-утопленницы. Все синюшные, на коже темной вены проступают, что давно кровь уж не гонят. Глазищи горят огнем мертвенным, и спины, спины в клочья разодраны, раками да гнилью выедены так, что хребты видно. Ох и страшно мне тогда было, Отерчик! Но я лишь ужаса натерпелся, а вот душегубы Вычиковы… тем куда как меньше повезло. Ох и рвали их, скажу я тебе, ох и драли. Не спасли удальцов ни топоры, ни копья, ни луки. Всех, всех в клочья! Никто не ушел! Ха-ха!