Tony Sart – Дурак. Книга 1 (страница 29)

Дорога, судя по всему давно не езженная, нехотя ложилась под ноги. Я брел вперед, бездумно глядя перед собой. Тело мое, ноющее и продрогшее, буквально вопило от боли, однако ж не спешило ни падать без сил, ни умирать, отпустив мой многострадальный ведогонь[39]. Или что там у меня осталось внутри? Будто суждено мне было пребывать вечным узником в находящейся на самом краю темнице плоти.

Шаг за шагом я двигался вперед, не имея ни цели, ни смысла, а рядом без устали говорил все тот же невидимый болтун.

Уж не знаю, откуда он ведал все это (или же известно такое было теперь, как он сказал, каждому мальчишке?), однако ж от него я выяснил многое.

Например, что много лет назад была великая битва. Вторглись на землю русскую иноземцы лютые, да не сами-одни, с ними бы и князья сладили, а с неведомыми чаклунами, что могли любую Небыль в прах обратить. Что выступили им навстречу защитники… На этом память услужливо подсунула мне из сумятицы прошлого сразу целый ворох воспоминаний. Кружились передо мной картинки. Гнусная палка Алчба, любопытный донельзя, туманные планы одноглазой, мои задумки, постная морда молодого ведуна в какой-то зачуханной корчме, где я впервые вышел на него, почуяв кровь Лихо, и его же страшная улыбка в лесной хижине, когда…

Невольно я тронул рукой лицо. Так и есть — через всю щеку змеился глубокий кривой шрам. Подарок сопляка!

А голос все вещал и вещал.

Про внезапное закрытие Леса. Про орды мертвецов, которым теперь некуда было деваться, и чей ведогонь, постучавшись в запертые ворота Пограничья, возвращался в тело, поднимая недавно усопшего. Про гонения на ведунов, которых посчитали повинными во всем. А то как же, поставили вас следить, чтобы Быль и Небыль в ладу жили, а вы, такие-сякие! Про горящие их капища и головы очельников, насаженные на копья, про то, как схоронились редкие остатки их в Северном Оплоте, навсегда запечатав вход. Про распри князей, что шумными воронами принялись делить власть и земли, каждый считая, что только он знает верный путь. Про раздолье Пагубы и умрунов, год от года наращивающих силу и оседавших в своих крепостях нежити, Кощунствах. Про одичание нечисти такое, что даже домовые небыльники хоть еще свое дело знали, а все же людей все больше сторонились, что уж говорить о природных духах. Про…

Я слушал незримого спутника и постепенно, несмотря на бедственное мое состояние, ощущал, как внутри поднимается волна довольства. Все то, про что поведал мне голос выглядело очень благодатной почвой для великих дел. Для великого зла. Меня лишили моего трона? Я верну его! Осталась лишь такая малость — выяснить путь к цели.

— А вот это другое дело! — радостно проорал мне на ухо невидимка, чем полностью убедил меня, что подслушивает мысли. — Это мой злодей!

Мало довольный таким подселенцем у себя в голове, я проворчал, продолжая плестись по дороге, чудом не валясь в какую-нибудь колдобину:

— Раз уж мы такие с тобой други-братцы, может откроешься, кто ты таков? Алчба, ты лютуешь?

И тут показалось, что я прямо ощутил неописуемое удивление спутника. Он задохнулся, пару раз хватанул воздух и выпалил:

— Как это кто? Как это кто? — Недоумение в его голосе мешалось с гневом. — Я — это ты!

Я все же споткнулся и покатился с тракта в овражек.

С трудом выбираясь из жухлой травы и колючих веток, я негромко смеялся. Над всей той нелепицей, что произошла, над тщетой достичь величия, над несуразностью моих попыток схватить за хвост долю, обернуть к себе, над собой.

— Ты не лишился ума, — раздалось рядом, когда я все же умудрился выползти обратно на дорогу. Я замер посреди дороги на четвереньках, продолжая хихикать. В этот раз голос был спокойный, строгий. — Я — это часть тебя, что помнит. Или ты полагал, что ничего в тебе не останется от владыки вечного трона?

Я сел на землю, не обращая внимания на то, как в седалище впились мелкие острые камушки. Помотал головой и поднял глаза, стал рассматривать колючие верхушки темных елей. Наверху, в небе, собирались тяжелые тучи — быть дождю.

— Ты поведал мне про многое, — чуть погодя, сказал я отрешенно. — И с каждым твоим словом я вспоминал себя былого, свой путь. Я больше не Кощей…

— Но ты… — начал было голос, однако я поднял руку, останавливая его. И мне сейчас не важно было, видит ли он мой жест. Однако тот умолк.

— Я не Кощей, я принял это, — продолжил я, глубоко вдохнув прохладный воздух и чувствуя, как внутри меня все сжимается от нового приступа боли. — И я верно исполнял свой долг. Я вспомнил это. Прошло два десятка лет. Мир другой, я другой, но уклад во все времена тот же. Скажи мне, незримый мой спутник, назвавшийся мной, а куда делась Лихо? Я ни слова не слышал про нее в твоих сказаниях, а уж она бы не упустила такую потеху.

Я замолчал в ожидании ответа, но вместо него за моей спиной раздался жуткий голодный хрип. Обернувшись, я несколько опешил и было отчего — посреди бела дня прямо из густой чащи на меня топало несколько мертвяков. Неуклюжие, толкающие друг друга, они спотыкались, но упорно шли ко мне. А я как был, сидя на земле, уставился на полуразложившихся покойников, обряженных кто в гнилые одежды, кто в обрывки доспехов, и не мог понять, что забавляет меня больше. Что неприкаянные (а это я ощущал ясно, почуять Волю умруна, смрад Пагубы не составило б труда) трупари бродят по округе днем, или что они решили позариться на меня.

На меня?

Владыку острова Буяна, пастыря Яг-пограничниц, того, кого коснулись уста белой невесты, связав нас нерушимыми узами?

Меня?

Я поднялся неожиданно легко, словно эта злость влила, расплескала по моим ноющим жилам силы, запрокинул голову и захохотал так страшно, что даже уже пытавшиеся вскарабкаться на тракт мертвяки на миг застыли.

— Другое дело, — шепнул вкрадчиво голос прямо над ухом. — А то расселся посреди осеннего леса, как заплутавший малец. Стоит лишь позвать.

— Кого? — холодно спросил я, медленно пятясь от приближающихся покойников. Первый кураж прошел, и теперь на смену ему пришло понимание, что, коль оказался я вновь простым чернокнижником, то сходу не упокоить и не подчинить мне наседающую нежить. Это для мертвых колдунов дело плевое — раз и готово, а злым людям обряд нужен, вещи заветные, наговор.

— Как кого? — вновь удивился голос. — Позвать того, кто умеет.

Я понял, что не один выпал из Леса, ох не один.

Сам боясь поверить в это, я осторожно тронул двери внутренних темниц, за каждой из которых томились в ожидании служения Они. Все те, кто за много сотен веков занимал вечный трон. Те, каждого из которых когда-то выбрала Мара. Те, к кому в свой черед должен был бы присоединиться и я. Все, кто стоял за спиной восседавшего на троне, множа его силы.

Кощеи.

Прикрыв глаза, я словно протянул руку к одному из засовов, потянул. Дверь подалась неожиданно легко, и мне навстречу шагнул кто-то.

Тот, кто умел.

Черная молния легла в ладонь, а знание нужных слов наговора пришло так ладно, будто я знал их всегда.

Улыбнувшись так, что шрам на моем лице сжался в готовящуюся для прыжка гадюку, я выставил руку и приметился в ближайшего мертвяка…

Упырь копошился во влажной прогалине, заваленной чавкающим перегноем и листвой. Длинные когтистые пальцы с жадностью раздирали темную от крови тушку и быстро отправляли в пасть слипшиеся меховые шматки. От удовольствия нежить прищуривала бельмастые глаза, негромко урча и поскуливая — сейчас тварь была сыта. Это ненадолго, ведь почти сразу после трапезы возвращался дикий, дурманящий голод, но это было неважно. Покойники не задумывались о будущем, не-живя единым мигом.

Они вообще не задумывались.

Тот, кого когда-то знали как Весь или Веська-знахарь из урочища Малая Воня, вгрызся в остатки того, что когда-то было молодой лисой, и споро заработал челюстями. Лютый голод уже начинал возвращаться, быстро сменяя недолгую сытость, и упырь стремился заполнить напирающую пустоту.

Вдруг до слуха нежити донесся какой-то шум, и он даже на миг прервал свой пир, привстал на корточках, поводя головой. В неразумных остатках его сознания, почти все время одурманенного жаждой плоти, мелькнула тень мысли, что звуки эти отличались от привычного шуршания лесной живности. Когда же шум приблизился, то упырь чуть ли не задрожал от возбуждения.

К нему приближался человек.

Бывшему Веське-знахарю (хотя ни имя, ни прошлое давно уже не имели никакого значения и смысла) могло бы показаться странным, что в этих местах, порядком порченых Пагубой, кто-то решился бродить, но… упырь, как и любая нежить, не отличался склонностью к раздумьям.

Первый позыв кинуться вон из прогалины, напасть и разорвать, все же сменился неким намеком на осторожность. Веяло от приближающегося человека чем-то… чужим. Не пахли так теплые и сочные живые селяне, но и не несло от незнакомца тленом мертвой жизни, как разило от черных колдунов-умрунов. Что-то иное.

Наверное впервые за свое посмертное существование упырь Веська не поддался безропотно зову голода, а, вскарабкался на отвал, служивший кромкой заброшенной дороги, и осторожно высунул плешивую полусгнившую голову.

Белесые глазки его стали шарить по округе, а нос дергаться и втягивать воздух, словно пытался уловить запах чужака. И не прошло и десятины часа, как из-за поворота появился путник.