Tony Sart – Дурак. Книга 1 (страница 24)

— Нечасто, — признался юноша. Одной рукой он уже вновь выставил меч, а другой старался удержать спадающие штаны. — Драться не будешь?

Странное существо ловко подскочило на ноги, встряхнулось, замотало ушами и забряцало цепями, и у юноши закралось подозрение, что оно совсем не выглядит как бедолага, несколько дней провалявшийся на дне ямы. Но не успел молодец озвучить свои подозрения, как Чепотля хохотнул:

— Не буду. Я добро помню. Вот коль оставил бы ты меня, не пособил, то худо бы тебе было, парень. А так… ладного тебе пути!

С этими словами калбей вдруг мигом скукожился, свернулся калачом, став похожим на гигантского, с доброго кабана, ежа, и в одно мгновение укатился в чащу. Миг, и о нем напоминала теперь лишь немалая просека.

Совершенно сбитый с толку и растерянный Отер только и мог, что смотреть вослед умчавшемуся небыльнику.

— Хоть бы дорогу подсказал, гузно с ушами, — промямлил парень, шмыгнул носом и смешно, по-детски, поморщился.

Подошедший неспеша дядька только кивнул согласно. Гадина, мол, неблагодарная. Юноша в сердцах погрозил пропавшему уже из виду калбею кулаком.

И штаны, конечно же, сползли на землю.

4. Сказ про дивных волшбарей-оборотней, что Берендеями зовутся (часть 2)

Медведь сидел на скамье, бережно перебирая лапами жилы на стареньких гуслях. Каждый раз, когда черный кривой серп когтя касался струны, над лесом разносился дивный перелив звука. Один, другой. Косолапый не старался наиграть сложный мотив, а лишь заставлял деревянный короб рождать эти чудные напевы, после чего замирал, навострив мохнатое ухо и долго вслушиваясь в растворяющееся эхо.

На этот раз чаща вокруг была нема. Не слышно было ни соловьиных трелей, ни щелканья сорок, ни резкого кудахтанья тетерева, словно все птицы тоже вслушивались в игру мишки, завистливо умолкнув. Не шелестел лес, не шумели травы, и казалось, что все вокруг послушно следует за тихим наигрышем, за настроением гусляра.

Кому-то могло показаться странным, что могучий обитатель лесов, нависнув бурой горой, восседает на лавке, словно человек, да еще и играет, но мало кто даже из давно усопших мог похвастаться тем, что бродил по сим чаровным местам. А про живых и говорить нечего.

— Любо тебе это дело, Сыч, — усмехнулись от сосен, и из-за тонкого шершавого ствола, будто из воздуха, шагнул на траву еще один медведь. Был он помельче и пожиже сидящего на скамье исполина. Даже сгорбившись над инструментом, хозяин завалинки был не ниже гостя. — А так и не скажешь.

И пришлый гость, слегка пританцовывая в такт игре, пошел кругом. Ох и удивился бы кто, коль увидел… ах да, про это мы уже говорили. Так вот — низкорослый мишка шел прямо. Он горделиво выпятил грудь и упер руки в бока цветастого яркого кушака. Ноги его, облаченные в красные заморские сапоги с загнутыми носами, то и дело с силой ударяли по земле, перескакивали с пятки на мысок, и с каждым движением гость ускорял танец. Он крутнулся вокруг себя, мотнул пегим загривком и с силой хлестнул ладонями прямо по ляжкам, разметал полы синего кафтана.

Замер, часто дыша.

Оборвался и напев, взвизнул жалобно сорвавшейся жилой, унесся прочь испуганным высоким вскриком. Громадный медведь аккуратно отложил гусли на лавку, пристроив их так, что ни одна струна не тренькнула, и посмотрел исподлобья на так и стоявшего в разухабистой позе гостя.

— Закончил валандаться? — холодно спросил он и обнажил внушительного вида клыки.

Пришлый понял, что его настроение не приняли, мигом подобрался, оправил кафтан, стряхнул с него несуществующие пылинки и, подойдя без опаски, присел рядом на скамью. По другую сторону от инструмента.

Помолчали.

Лес, будто не зная, чего ждать от чудных то ли медведей, то ли оборотней, застыл и боялся даже скрипнуть сучком или хрустнуть веточкой.

— Экий ты костеря[36], Сыч, — спокойно заговорил медведь поменьше. — Сколько веков тебя помню, а всегда такой. Хоть раз бы улыбнулся что ли. Разве что, когда бренчишь на своих самозудах, то другим становишься…

— Тебе, Вран, чего надобно? — грубо оборвал болтуна Сыч. — Языком почесать захотелось? Так ступай к Свале. Или еще куда.

— Еще куда нельзя, — задумчиво закивал головой собеседник хмурого медведя, потрясая множеством дивных кос, плетеных из шерсти по разные стороны от косматой башки. — Если я туда пойду, то меня тут не будет. А кто ж тогда тебя, кропота[37], доводить до бешенства станет, а?

И пегий заливисто рассмеялся, то и дело переходя на медвежий рык. Сыч же так и остался неподвижен, судя по всему надеялся, что шумный его братец вскоре уйдет. Однако тот и не думал о таком.

Перестав веселиться также внезапно как и начал, Вран сложил когтистые мохнатые лапы на коленях и покосился на великана.

— Мальчишка-то первый круг прошел.

В словах его крылась издевка, но такая неуловимая, что Сыч все не мог заставить себя разозлиться и лишь недовольно пробасил, стараясь изобразить безразличие:

— Тоже мне, круг! Даже самый распоследний душегуб в яму попавшему помочь может. А если уж выгоду почует или посулят ему награду, то подавно.

— Не скажи, мохнатик, — поцокал языком Вран и мимоходом ловко увернулся от пролетевшей оплеухи, способной разом срезать березку-трехлетку. — Если бы в яме был малец какой, дитятко невинное, тогда ты везде прав, а если чудище? Страховидло, какое каждому человеку противно, а?

Пегий вдруг придвинулся поближе и заговорчески зашептал прямо в ухо Сычу:

— Мне кажется, что калбея вообще выдумали! Ну не может из Небыли такая несуразица уродиться. Никак не может.

Бурый медведь, которого все же, видать, удалось расшевелить, с недоумением воззрился на брата и пробубнил:

— То есть как это не может? Ты… — И тут же зарычал зло: — Тьфу, пакость, опять заболтал ты меня! Говори, чего надобно? Не только ж позубоскалить явился. Хотя… с тебя станется.

Пегий часто закивал, отчего косы его зателепались взад-вперед обрывками канатов.

— Это ты прав, как всегда прав! — мягко, насколько мог позволить медвежий рык, сказал он. — На добро проверили, пора бы и отвагу испытать. А ты у нас в этом деле самый мастак!

Сыч долго думал, глядя куда-то вдаль, в зеленые заросли кустарника, а после рыкнул негромко:

— Пущевик?

— Пущевик! — Ликованию Врана не было предела. Он подскочил и выкинул такое лихое коленце, что не каждому бывалому скомороху было б под силу, а после от чувств хлопнул брата по могучему плечу. — Вот ты голова!

Бурый медведь только проворчал что-то невнятное, вновь взяв в руки гусли.

И над лесом опять понеслись звонкие переливы.

Истошный девичий крик разнесся над лесом. Взвился меж верхушками деревьев, распугав птиц, заметался среди листвы.

Отер, что до того бездумно топал все по той же тропе и порядком уже впадал в дрему, разом остановился, и дядька, слегка замешкавшись, чуть не ткнул тому острием копья в спину.

Оба прислушались, не показалось ли, не почудилось? Но нет, почти сразу крик повторился.

Глянув через плечо на спутника, юноша скривился так, что его жидкие еще усы встопорщились в разные стороны:

— Не кажется тебе, друже, что в этом лесу девок больше, чем на русалочьих купаниях?

— И все в беде, — хмыкнул тот в ответ. Впрочем, пока что они не торопились спешить на выручку незнамо куда, искренне полагая, что чудные чащобы в очередной раз норовят заморочить голову.

И впрямь, после того, как они пересекли границу этих злосчастных Туга Чащоб, не проходило и дня, чтобы не свалилось на них какого злоключения. Сначала охотница эта дикая, с огнем изумрудным в очах бешеных. После — коротышки эти, что ей то ли родней приходились, то ли еще кем, что на добро ответили подлым коварством и хотели Отера то ли подчинить, то ли хворью какой одолеть. У-у-у, гады! Дальше вообще уже странное пошло — заместо осени лютой лето красное настало, а там уж и яма эта дурная с чудищем хамоватым. Ушастый небыльник так и сбежал, даже не поблагодарив толком. Хоть бы кивнул что ли. Так что нет уж, мы подождем, взвесим все тщательно, обмозгуем.

Между тем крик, то и дело взлетающий над округой, уже так наполнился болью и отчаянием, что молодец не выдержал. Потоптался, в нерешительной тревоге поозирался и, выхватив меч, кинулся в дебри. Туда, откуда по его разумению доносились вопли.

Дядька проводил парня усталым взглядом и буркнул:

— Зарекалась ворона говно не клевать.

После вздохнул, перекинул копье на плечо и двинулся следом.

Картина, открывшаяся вывалившемуся из зарослей Отромунду была самая жуткая. Среди мрачного бурелома, который взялся невесть откуда в этом чудном солнечном лесу и смотрелся здесь как пятно смолы на рукаве князя, происходило побоище.

Точнее оно, судя по всему, подходило к концу, потому как силы сражающихся выглядели неравными.

С одной стороны были остатки телеги, разваленной в мелкую щепу несколькими ударами, да самого хрупкого вида девица с рыжими, как спелая тыква, волосами. Именно она и издавала истошные вопли, забившись в узкую земляную щель меж развороченных корней, и неуклюже махала ножиком.

За другую сторону же выступал самого жуткого вида то ли пень, то ли коряга, развороченная в разные стороны так, что напоминала гигантского мизгиря. И одного взгляда на эту тварь хватило, чтобы понять весь ужас несчастной девицы. Корча, сплошь покрытая черной корой, больше похожей на чешую, медленно ворочалась. Она силилась достать то одной, то другой корявой веткой-лапой свою жертву, схватить, обвить, сломать и уволочь к себе в дупло. Да и походила эта дырка позади (на спине?) чудища больше на раззявленную пасть, что была обрамлена острыми кривыми сучьями-зубами. Иногда казалось, что стенки провала движутся, жадно жамкая, требуя жертву.