Тони Бранто – Волчье кладбище (страница 56)
– Я с тобой вместе больше не ночую. – Я скорчил испуганную гримасу и поспешил прочь.
Нас затолкали в павильон на генеральную репетицию спектакля, где я только и думал о топоре и предстоящей ночи, и распустили по койкам глубоким вечером. Я впервые не ходил на воскресные танцы. С меня было довольно. Когда я отворил дверь в комнату, меня окатило ядовито-красным светом. Наша спальня неожиданно превратилась в фотолабораторию. Адам стоял на коленях и полоскал в кюветке лист бумаги.
– Немедленно закрой дверь!
Я поспешил выполнить приказ.
– Осторожно, не наступи.
И это ко мне, тупице, относилось. Настольная лампа была прикрыта красным пластиком, рядом с ней лежали несколько снимков топора в разных ракурсах. Я на всё это глянул и сказал:
– Разбуди меня, когда в себя придёшь.
Адам разбудил меня спозаранку.
– Где топор? – спросил я испуганно.
– Там, где ему и положено быть – в сторожке. Одевайся.
Я огляделся. Ни ванночек, ни красного света. Обычная наша комната. Словно в дурном сне всё привиделось.
Адам уже был одет. Ему вдруг потребовалось отправить письмо, и я должен был непременно его сопроводить. Учитывая, что, кроме тётки в Бергене, писать ему было некому, я позволил себе поинтересоваться именем адресата.
– Я провожу эксперимент, Макс. Не задавай лишних вопросов до объявления результатов.
– Скажи мне только, в конверте – снимок топора? – спросил я без всякой задней мысли.
– Разумеется. Я всю ночь на это потратил, – ответил Адам на полном серьёзе.
Я присвистнул. Мне всё же удалось взглянуть на конверт, но там был совершенно незнакомый мне лондонский адрес с ничего не говорящим именем. Почта открывалась через полчаса, однако белобрысый нёсся, как планёр «Гамилькар», доставлявший срочный груз.
– Куда мы так спешим?
– Чтобы нас не опередили.
Я вздёрнул брови и ухмыльнулся:
– А, кажется, понял. Ты участвуешь в конкурсе на лучший снимок топора?
Это могло быть правдой. Однажды Адам посылал заявку в газету, разыгрывавшую двадцать фунтов. Нужно было нарисовать слона – в том виде, в каком его представляли себе в Транспаданской Галлии в дохристианские времена. В распоряжении газеты была какая-то гравюра, которую по завершении конкурса опубликовали. Рисунок Адама разнился во всём с той напечатанной нелепостью. Адам послал письмо в редакцию с упрёком, что их гравюра сделана в Средневековье, а не до Рождества Христова, но ответа, как и я на свой последний вопрос, по сей день не дождался.
На подходе к деревне мы нагнали неспешно идущего Джо. Когда его силуэт с ёжиком из башки только нарисовался, мне показалось, Адам выдохнул, даже сбавил ход. Я решил, что он не хотел выдать нашей спешки. Однако едва мы сравнялись, Адам споткнулся обо что-то в траве и неуклюже повалил хилое недоразумение Джо.
– Чёрт! О корни споткнулся. Макс, помоги Джо.
– Ты цел? – сказал я, протягивая руку.
– Как будто бы, – буркнул Джо.
Адам подобрал рюкзак Джо, отлетевший вперёд, и передал его владельцу.
– Спасибо. Вы тоже в деревню?
Я кивнул, но Адам хмуро покачал головой.
– Мы после пробежки, – сказал он.
– А, ясно. Потороплюсь, чтоб на занятия успеть.
Джо отчалил.
Адам задумчиво направился обратно к университету.
– Мы же на почту шли.
Мой друг в смятении глянул на меня, а затем сказал странную фразу:
– Как считаешь, отец гордился бы мной, если бы я не сел в ту лодку, а пошёл бы с ним в Сопротивление?
– И погиб в неполные десять лет? – Я покачал головой и, поразмыслив, добавил: – Нет, он бы себя и мёртвого не простил.
– Милек поощрял свободу выбора сына. Вы с отцом ищете компромисс, но не находите, потому что ищете его на минном поле. Шаг в сторону, и один из вас резко взрывается.
Я хотел возразить, но не нашёл чем, а главное – чему.
– Интересно, – сказал Адам, постукивая пальцами по конверту, – что бы сказал
Адамовы знаменитые психологические кульбиты, как известно, комментариев не требовали.
После того до рези в желудке сумбурного разговора и неотправленного конверта со снимком топора последовали несколько дней, которые я опущу в повествовании. Мы отыграли спектакль на территории колледжа Святого Аугуста, расположенного в ближайшем от нас городе. Какие-то заезжие хичкоки[84] подходили к Питеру и нахваливали его за бесспорный талант. Хоть что-то не зазря делалось.
Кочински торжественно вручили грант. Один-ноль в пользу Роданфорда. После короткого перерыва на еду и напитки мы перетягивали канат, затем был матч в итонский пристенок. «Аугустовцы» нам сразу задали настрой: поведали, как они под эту стену весь год нужду справляли. И мы теперь должны были об неё хорошенько потереться. Один-один. Спустя час унижений, кучи ссадин и травм и традиционно ни одного забитого мяча мы наконец-то выдохнули, и нас повезли к родным стенам.
Вскоре настали экзаменационные дни. Я неплохо в общем справлялся, учитывая, что больше не встречался с Анной. Она уехала той ночью, как и собиралась, так что остатки мозгов я всецело переключил на учёбу.
Помню, на латыни зашёл Поттегрю. Приёмная комиссия состояла из молчавшего, словно парализованного, Милека Кочински и Дарта. Последний, мне кажется, старательно выражал свою значимость в этих стенах. Интересно, что он знал о своём грядущем назначении и знал ли вообще?
Поттегрю просил помощи, требовалось уладить одно недоразумение. Он шептал, но при этом, как и всегда, искусно артикулировал, и шёпот его нам было хорошо слышно.
– Я лично проверил весь реквизит, сэр. Всё, что они нам прислали, их грузчик забрал в целости и сохранности. И знаете, что в письме треклятом они пишут? Что мы присвоили кальмара! Вздор!
– Потише, Поттегрю, – твёрдо изрёк Дарт.
– Взгляните! – Поттегрю тряс бумагой. – Жирными буквами – костюм кальмара! Они всё ещё требуют с нас этот костюм!
– Успокойтесь, Поттегрю. После экзаменов я займусь этим вопросом.
Дарт повернулся к Кочински.
– Святой Аугуст никак не смирится с поражением, – шепнул он, на его губах мелькнула ухмылка.
Кочински походил на безмятежный куст сухой травы. Подул ветерок, и куст шелохнулся – вот что мне напомнил его кроткий бессознательный кивок.
Глава 27
Ночь жертвоприношений
Вечер последнего дня сессии мы отмечали семью бутылками шампанского. Состояние Мэтью оставалось тяжёлым, но стабильным. Мы решили устроить вечеринку в его комнате по двум причинам. Во-первых, это была самая просторная комната с двумя окнами. Во-вторых, так мы бессознательно поддерживали некую связь с Мэтью и, что греха таить, со слоном в комнате – с Тео.
Отпраздновать конец семестра выразил желание и Секвойя. Он притащил из загашников чудесный сидр. Гарри довольно устроился на своей бывшей кровати, мы на радостях разносили соседнюю, прыгая по ней, горланя «Гаудеамус» и приканчивая последнюю бутылку. Адам сидел у открытого окна и глядел в последнюю майскую ночь. Запахи лета из леса набирали силу, луна осыпала серебром причудливые макушки деревьев.
Заметив скучающего Адама, отвернувшего голову, Питер прыгнул на него и весело напугал. Адам вздрогнул, но Питер предусмотрительно схватил белобрысого за плечи, не дав ему выпасть.
– Полегче! Отсюда путь недолог, – испугался Секвойя. Он сидел за столом и с отцовским прищуром наблюдал за нами.
Питер оскалился во весь свой белозубый рот.
– Он из этого окна или из того шмякнулся? – спросил Робин с бутылкой в раненой руке.
– Вроде из этого. Макс, из этого?
Я кивнул. А сам подумал, какая вообще разница, из какого окна, если из обоих путь недолог.
– Вот чёрт! – прокомментировал Робин. Он перегнулся через Адама и высунулся. – Не хотел бы я отсюда выле- теть.
Питер его подтолкнул и тут же потянул к себе средним захватом.
– Кретин! Я мог выпасть!
– И не разбился бы, косточки у тебя сейчас ватные! – смеялся Питер.