Тони Бранто – Волчье кладбище (страница 26)

– Вы ставите пьесу о пронзённом стрелами человеке. Параллельно кто-то поставил свою пьесу…

У Кочински вырвался еле слышный стон. Суперинтендант, никак не реагируя, продолжил:

– Это явно сужает круг лиц, которых нам следует допрашивать.

– Вы хотите сказать…

– Что таких совпадений не бывает, не так ли? – перебил Дарта Хиксли. – Вывод напрашивается сам собой: Теофила убил тот, кто знал о ставящейся пьесе. Не нужно быть гением, – снисходительно заключил следователь. – Проще пареной репы.

«Нужно быть последней сволочью, – читалось в ответном взгляде Дарта, – чтобы назвать смерть ребёнка постановкой пьесы».

Кочински не отводил безразличного взгляда от закопчённого каминного свода, но в его позе легко угадывалось растущее напряжение, пальцы сильнее сжали подлокотники.

Приподняв голову, он вдруг сказал:

– Если вы не против, я прогуляюсь.

– Одну минуту, – остановил его Хиксли, перелистывая записи.

Проректор вновь замер.

– Вчера на допросе, – обратился Хиксли к Дарту, – вы упоминали, что мистер Кочински намеревался отвести сына исповедаться.

Дарт взглянул на Милека Кочински, тот потирал слабыми пальцами лоб.

– На какой-то миг мне показалось… – начал Кочински и замолчал.

Суперинтендант постучал ботинком о пол, уже с трудом скрывая накатывающее раздражение. Карандаш его нервически барабанил о блокнот.

– Мы не знали, как вразумить Тео, – пришёл на выручку проректору Дарт. – В тот момент мистеру Кочински показалось резонным… гм… попытаться достучаться к сыну через…

– Услуги господни? Ясно. – Хиксли достал сигареты. – И что было дальше?

– У меня ничего не вышло, – грустно отозвался проректор. – Тео лишь усомнился в трезвости моего ума. Он зашёл со мной в церковь, но через минуту сбежал. Тогда я велел ему идти в павильон на репетицию.

– Дальше, – сухо потребовал суперинтендант.

– Мы вошли в репетиционный зал вместе. Вскоре Поттегрю привёл остальных студентов.

– Вы помните, когда в последний раз видели Тео?

– Тогда и видел, – в глазах Кочински уже блестела влага. – Тогда… в последний раз…

Пока Хиксли царапал новую заметку, Милек Кочински поднялся с кресла.

– Дарт… – сказал он.

– Я обо всём позабочусь, – твёрдо заверил тот.

Кочински бесшумно вышел из кабинета.

– Кстати, – Хиксли оторвался от сделанной записи, словно и не заметив ухода проректора, – а кто мог знать о существовании креста в подвальном помещении, помимо работников церкви?

– Кто угодно, – пожал плечами Дарт. – Его год как убрали только. Там теперь каменный перед изгородью стоит.

– Ага! Значит, мы всё же имеем дело с тем, кто был здесь год назад и знал о существовании старого креста. Стало быть, первокурсников мы можем исключить.

Хиксли пробормотал какое-то поручение помощнику, а затем сказал:

– Кто из преподавателей находился в павильоне, когда началась репетиция?

– Мистер Поттегрю и мистер Треверс.

– Остальные?

– Находились в университете. Кто-то в преподавательской, кто-то у себя в комнате.

– Есть те, кто работает первый семестр?

– Нет. Коллектив у нас неизменный уже много лет.

– Вы знаете, у кого могли быть ключи от приходского подвала, кроме священника?

– Ключей никогда не было, мистер Хиксли. Вход в подвал находится с тыльной стороны церкви, но двери в него не запираются. Красть там решительно нечего. В былые времена это помещение служило бомбоубежищем. Сейчас это просто склад.

Суперинтендант что-то пометил в блокноте.

– Когда вы в последний раз видели Тео?

– В четверть восьмого, – ответил Дарт. – Во время потасовки в столовой.

Суперинтендант довольно кивнул.

– Итак, нам следует выяснить, не видел ли кто – случайно или не совсем, – как Тео покидал павильон. И был ли он один. Ваш сценограф вчера сообщил, что Тео вышел покурить. Было это, – Хиксли перелистал несколько страниц, – в двадцать минут десятого. После этого Тео, насколько мы пока осведомлены, никто не видел. Нам следует допросить всех преподавателей. И ещё персонал. Кто-нибудь из технического персонала здесь вечером остаётся?

– В здании живёт только Секвойя, наш уборщик. Кухарка и экономка приходят из деревни.

– Отлично. С ними мы поговорим, но чуть позже.

Хиксли взглянул на часы. В этот момент в дверь постучали.

– Сэр, отец Лерри здесь, – доложил констебль.

– Ненавижу католиков, – процедил Хиксли на выдохе. – Проводите его сюда!

Он повернулся к Дарту.

– Ваше мнение о католиках?

Дарт дёрнул кончиком носа.

– Думаю, они делают своё дело, как и мы с вами.

– А я считаю, что Англии католическая церковь нужна, как собачьему хвосту репей.

Брови Дарта удивлённо вздёрнулись.

– Лишнее, – Хиксли горячо прожестикулировал. – Ритуалы-обряды их помпезны, а церкви напоминают пряники с тортами. Это слишком инородно. Не по-английски.

Он хмыкнул.

– Чудачество, ей-богу! На рассвете, пока наши эксперты по дактилоскопии занимались делом, ваш святоша стоял рядом и долдонил что-то библейское.

– Он служил траурную мессу на месте убийства, – уточнил Дарт, не снижая чопорности в голосе. – Это не только в католичестве…

– Это раздражало! – гавкнул Хиксли и с гадливостью посмотрел в сторону вошедшего священника.

Отцу Лерри предложили кресло, в котором минутами ранее отсиживало допрос бренное тело Милека Кочински.

– Надеюсь, вы не против, что я послал за вами, святой отец?

– Нет, я всё понимаю, – мягко отозвался Лерри, угадывая в следователе приверженца еретической идеологии. – Прошу извинить, что не явился раньше. С утра в церкви собралось много людей, как на воскресную службу. Я читал им проповедь о мученической смерти и…

Суперинтендант поднял руку.

– Расскажите мне о кресте, который фигурирует в деле. Это какой-то ритуальный крест?

Как можно кротко и смиренно, видя раздражение Хиксли, отец Лерри поведал историю креста, а также о том, как мы с Адамом явились к нему вчера без десяти десять и как вместе искали крест в подвале, пока не услышали крики.