Тони Бранто – Волчье кладбище (страница 25)

– Мистер Кочински боялся, что лесник может сорвать это важное мероприятие, и решил предложить ему деньги.

Кочински продолжал безучастно лежать в кресле, никак не реагируя.

– Где хранились эти деньги? – спросил Хиксли.

– В моём кармане. Днём мистер Кочински передал их мне, чтобы я, в свою очередь, передал их отцу Лерри, приходскому священнику.

– И где они сейчас? – в упор уставился на Дарта суперинтендант.

– Там же, где и вчера, – Дарт оттопырил борт пиджака и продемонстрировал торчащий край голубого конверта.

– Значит, Диксон не продался? – резко спросил Хиксли.

В его тоне послышались презрение и ехидство.

– Моя профессия учит меня терпению, – сухо вымолвил Дарт. – В ситуации такой, как эта, нужно было действовать очень деликатно. Я пришёл к Диксонам, ожидая, что меня и на порог не пустят. Но мисс Диксон, старшая дочь хозяина, была очень добра, сразу усадила пить чай. Мистер Диксон пребывал в недружелюбном молчании, но потом присоединился к нам. А вскоре вышел из дома, сказав, что переживает из-за своей собаки. Она к этому времени всегда возвращается, но вчера пропала. Я хотел побеседовать с ним после чаепития наедине, но не дождался. Диксон так и не вернулся. Позже мы услышали крики с улицы, люди говорили об убийстве.

– Вы позволите взглянуть на содержимое конверта? – суперинтендант привстал и протянул руку.

Дарт подобрался, достал конверт и вручил его следователю.

– Сколько здесь?

– Сорок фунтов, – сквозь зубы процедил Дарт.

– Ха! Ну и дела! – воскликнул Хиксли. – Да здесь пусто!

Милек Кочински приоткрыл воспалённые глаза и туманно посмотрел на Дарта. Тот неожиданно встрепенулся. Жаль, мы не видели в этот момент его вороньего лица. Оно, должно быть, покрылось меловой бледностью.

– Быть того не может! Дайте-ка! – Дарт схватил конверт.

– Как вы это объясните? – рыжая щётка под носом полицейского встопорщилась от возмущения.

– Ничего не понимаю! Как…

– Кто-нибудь знал, что деньги у вас?

– Никто не знал. Деньги переданы в этом кабинете без свидетелей… Но, понимаете, – тут же поспешил добавить Дарт, – мистер Кочински неоднократно выделял различные суммы – небольшие, в зависимости от нашего материального положения, – на содержание церкви, и всегда эти деньги передавал лично я в руки самого священника.

– И как обычно происходит эта передача?

– В моём кабинете, сэр. Отец Лерри всегда приходит сам.

– Ага. Стало быть, это был секрет полишинеля. Священник в доме – значит, за деньгами?

– Выходит, что так. – Дарт, кажется, обрадовался догадке полицейского.

– Вчера священник также приходил?

– Да, но не сюда, а в театральный павильон. Все были в тот момент на репетиции. Но до его прихода случился неприятный эпизод с одним из студентов, и мне и мистеру Кочински пришлось временно покинуть актовый зал.

– Значит, кто угодно из преподавателей или студентов мог знать, что вчера у вас в кармане лежал конверт с деньгами.

– Боюсь, что так.

Суперинтендант громко выдохнул. Дарт выдохнул тише, словно сбросил с души тяжкое бремя. Но не тут-то было.

– Вы утверждаете, что конверт не покидал вашего кармана?

Дарт вновь как на иголки ступил.

– Не покидал. Разве что…

– Да?

– Ночью, когда вы уехали, я заходил в свой кабинет. Там я снимал пиджак и оставлял на спинке стула…

– Вы выходили?

– В клозет умыться. Но это на несколько минут, среди ночи. Спать я не ложился.

– Хорошо. Да, хорошо, – неясно с чем согласился Хиксли, почёсывая прокуренные усы. – Теперь вспомните, в каком состоянии пребывал Диксон во время вашего чаепития?

Дарт немного помолчал.

– Он был обеспокоен. Я думаю, из-за того, что собака пропала.

– О! Вы так считаете? – Хиксли неприятно ухмыльнулся.

Дарт явно не понял выпада.

– Предчувствие мистера Диксона его не подвело, как мы знаем.

– Я не думаю, что дело в предчувствии. – Хиксли раздражённо постукивал карандашом по своим пометкам в блокноте. – Я бы поставил на то, что старик скорее размышлял, как бы проучить вашего сына, мистер Кочински.

Проректор молчал.

– Какая уж тут собака, когда изнасилована дочь, – покачал головой Хиксли, перелистывая страницу со своими каракулями.

Почуяв необходимость сменить тему, Дарт поспешил спросить:

– Кто мог украсть деньги? Это нелепость какая-то.

– Вы считаете? – Хиксли поднял глаза к потолку, вроде бы указывая на студенческие спальни.

Дарт недоверчиво покосился и с достоинством изрёк:

– Наши студенты из благородных семей.

– Все, мол, при деньгах, говорите?

– Послушайте, – устало сказал Милек Кочински. – При чём здесь эти чёртовы деньги? Вы расследуете смерть моего сына. Чёрт с ними, с деньгами.

Суперинтендант взглянул на проректора, как на противника в бридже. Во всём его следовательском облике – взгляде исподлобья, наклоне корпуса, напряжённом выражении лица – читалось растущее подозрение к своим собеседникам. Словно точно знал, что они блефуют.

Хиксли прочистил горло.

– Вашим вторым поручением, – напомнил он проректору, – было отправить двоих студентов в церковь за старым деревянным крестом.

– Для пьесы, – кивнул Дарт.

– Разумеется, – подчеркнул Хиксли. – Для пьесы. О чём она, кстати?

– О жизни и смерти святого Себастьяна.

– Это которому отсекли голову, а из раны потекло молоко?

Дарт не успел и рта раскрыть, как Кочински с укором проговорил:

– Вы путаете Себастьяна с великомучеником Пантелеимоном.

– Кто их разберёт. Я с детства не любил церковную школу, – заявил Хиксли. Лицо его при этом брезгливо сморщилось, став похожим на старую смятую газету.

– Святого Себастьяна привязали к дереву и пронзили стрелами, – уточнил Дарт.

– О! – Хиксли этот факт возмутил чрезвычайно. – Какая… дикость! – Он вновь изобразил отвращение к предмету разговора. – Стало быть, стрелы? Вот откуда ноги растут!

– Что вы имеете в виду? – спросил Дарт.