Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 2)

Мы идем по знакомым коридорам. Когда-то я носилась здесь со скоростью света, стараясь успеть выполнить указания любимого человека. За этим поворотом — кабинет дизайнеров, там дальше — отдел кадров, а если свернуть за угол, попадешь в уютную комнату отдыха… Как же много воспоминаний. Но сейчас я стараюсь натянуть капюшон поглубже, чтобы никто не увидел меня — измученную, чужую даже для самой себя. Вряд ли кто-то узнает бывшую жену босса в этой девушке в застиранной толстовке.

Когда мы поженились, я поначалу продолжала работать здесь. Сперва мы никому не рассказывали о нашем браке, но потом… Потом мне выдали новые документы, сменили бейджик на входе, и девчонки в приемной завизжали от радости. Они привыкли побаиваться Сергея Шахова, но тогда даже испуг куда-то исчез — все хлопали и поздравляли. Алина громко пожелала мне быть сильной, ведь характер у Шахова весьма норовливый. Смешно вспоминать, что в тот момент я лишь улыбалась, потому что жила в настоящей сказке: меня любили, обожали, а когда я забеременела, он приказал мне бросить работу.

Однако все в один миг изменилось. Я догадываюсь, почему, но он так и не сказал ни слова, не обвинил меня ни в чем. Просто поставил перед фактом, забрав моего малыша и оставив меня одну после тяжелых родов. И теперь, впервые за полгода, я снова рядом с ним, а он говорит со мной так, будто я ему должна несколько миллионов и не хочу их отдавать.

Хотя тут еще надо поспорить кто кому должен.

В машине повисает гулкая тишина. Водитель молча везет нас куда-то, пока Сергей, сидя рядом, уткнулся в экран телефона, не обращая на меня ни капли внимания. И лишь когда мы окончательно выезжаем за городскую черту, он блокирует телефон и поворачивается ко мне:

— Обсудим условия?

Я делаю глубокий вдох. Изнутри все сжимается, но пытаюсь выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле:

— У меня условие всего одно, — произношу негромко, но в голос стараюсь вложить как можно больше уверенности. Да, я до сих пор боюсь его до дрожи, но материнский инстинкт сильнее любого страха. — Мне нужно как можно скорее увидеть сына.

— А у меня — несколько, но они простые, — отвечает он тоном человека, решающего очередной деловой вопрос. — Ты будешь ухаживать за ребенком, периодически готовить что-то мне. Уборкой занимается персонал. Если вдруг понадобится выходной или захочешь премию…

— Выходной? — иронично фыркаю. — Чтобы отдохнуть от собственного ребенка? Я полгода «отдыхала», как вы говорите, — вряд ли это можно назвать отдыхом, но он и сам об этом знает.

— Дима — мой сын, Лера, — четко поправляет Сергей, и от его тона меня передергивает. — Какие условия у тебя?

— Я хочу жить рядом с сыном. Больше мне ничего не нужно — ни деньги, ни выходные.

— Ты сейчас серьезно? — он поднимает брови, будто искренне удивлен.

— Более чем, — отвечаю, не отводя взгляда. — Согласны?

— Согласен, — со странной легкостью заявляет он, и это выбивает меня из колеи. Все происходит слишком просто, слишком быстро.

И это настораживает.

Мы въезжаем в закрытый поселок, проезжаем пост охраны, и я вижу нескончаемый ряд аккуратных домиков, похожих один на другой. Сергей вглядывается в дорогу перед собой, потом, словно вспомнив о чем-то важном, оборачивается ко мне:

— Еще одно условие, Лера. Никто не должен знать, где находится мой сын.

— Что у вас происходит? — спрашиваю, сглатывая комок, подкативший к горлу. Мне казалось, что я знаю этого человека, но сейчас он снова кажется мне чужим. — Почему такая секретность?

— Я все сказал, — сдавленно произносит он. — Увижу, что ты кому-то что-то рассказала… и не увидишь его больше.

— Что я тебе сделала? — вспыхиваю, забывая о вежливом «вы». Все это время я старалась держать формальную дистанцию, но какое к черту уважение, если он обращается со мной словно с пустым местом?

— Ты — ничего, — усмехается он. — Но так надо. Мне нужно защитить сына.

Я стискиваю зубы и отворачиваюсь к окну, стараясь спрятать горькие слезы и гнев. Все, что я могу сделать сейчас, — принять его правила. Чтобы увидеть Диму. Чтобы быть рядом, несмотря на свою боль и обиду.

3 глава

Пусть делает что хочет. Я уже не знаю, насколько далеко готова зайти, лишь бы быть рядом с сыном. Я согласна на все, абсолютно на все, если это хоть на шаг приблизит меня к нему. Мои родители мечтают увидеть внука и не скрывают негодования в адрес Шахова, но сейчас мне уже все равно, кто и на кого обижен. Чувствую, в глубине у него нет ненависти ко мне, и дело не в банальной ревности или подозрениях. Что-то куда более серьезное сломало нам обоим жизнь.

Я ведь предупреждала его: если он полезет в государственные дела, тотчас найдутся те, кто вспомнит, что у него есть семья. Тогда он был безмерно самоуверен и говорил, что сможет нас защитить. Но, видимо, не смог… или не захотел. До конца не понимаю.

Машина сворачивает в самый конец улицы, где дорога утыкается в глухой лес. Появляются ворота из кованого железа, которые беззвучно раздвигаются, и мы въезжаем на огромную, словно нарисованную картинку. Меня неожиданно прошибает дрожь: все здесь выглядит так, будто мы переступаем порог другого мира.

Дорога идет плавно и петляет между ухоженными газонами и стройными елями. Как в каком-то роскошном сказочном поместье, где каждый уголок выверен. Дом тут же поражает воображение: светлый фасад с массивными колоннами, огромные окна с дорогими портьерами. Все залито мягким светом, над головой тяжело вздыхают кроны высоких деревьев. В центре двора журчит фонтан, и от этого негромкого звука у меня внутри щемит сердце. Природа, дом — все вокруг изящно и безупречно, как на глянцевой картинке.

При виде охраны в черных костюмах я чуть сгибаюсь, стараясь стать незаметнее. Видела таких же на воротах, и теперь — у входа. Они тут повсюду, чужие, непрозрачные фигуры, готовые от чего-то защищать или же держать меня взаперти. Не знаю, что больнее думать.

Открываю окно, чтобы на миг вдохнуть свежий воздух, смешанный с ароматом жасмина и только что скошенной травы. Воздух кажется чище, чем в городе, будто я делаю первый глоток спустя долгую, мучительную задержку дыхания. Все смотрится безукоризненно, но мое сердце сжимается от странного предчувствия.

По узкой дорожке к дому идем рядом с Шаховым. Мне неуютно — задеваю его локтем, иногда он неловко придерживает меня, и я замечаю, какой между нами образовался пропасть. Не физическая, нет. Она внутри, на уровне душ. Я боюсь поднять на него взгляд, а он словно и не жаждет разговора. Но тут плитка предательски подламывается под моим шагом — я падаю вперед, и за секунду меня подхватывают широкие сильные ладони. Сердце срывается в бешеный ритм.

— Только вчера заказали новую плитку, — слышу его низкий голос рядом с ухом. — Дожди размывают почву, приходится постоянно чинить…

— Хорошо… спасибо, — едва выдыхаю, стараясь не смотреть на него. Его объятия, пусть и мгновенные, прожигают кожу. Хочется вырваться и тут же провалиться сквозь землю от собственной уязвимости. Мне все равно на эту плитку, все равно на эти оправдания, лишь бы скорее дойти до сына.

Пульс бьет в висках так сильно, что я готова зажать уши руками, лишь бы не слышать стук крови. Ужас вьется под ребрами, ведь я боюсь: вдруг он сейчас придумает способ не пускать меня к ребенку, вдруг найдет отговорку отложить встречу. Но он лишь идет рядом молча, открывает дверь — и внутри дома меня накрывает горячей волной: там уже плачет малыш.

Этот крик — будто нож по сердцу. Он не просто зовет, он захлебывается, там слишком много отчаяния в таком маленьком голосе. Бросаю в сторону рюкзак и ветровку, всхлипываю громче, чем хотелось бы, потому что боль резанула насквозь. Но Сергей успевает первым, и я мчусь за ним по звуку рыданий.

В гостиной вижу незнакомку, безуспешно пытающуюся успокоить малыша. Димочка изводится в плаче, сбивчиво дергает ручками, захлебывается собственными слезами. Меня будто током пронзает. Чужой дом, чужая обстановка, незнакомая женщина… И мой сын, который явно не согласен с поведением этой женщины…

— Что вы творите, Лидия? Отойдите от малыша! — сипло приказывает Сергей, но мне сейчас нет дела до ее испуганного лица. Я вижу лишь Диму.

Мой родной мальчик. Мое сокровище.

— Сергей Николаевич?.. Я только… я хотела его одеть перед прогулкой… — бормочет женщина, но Шахов уже выводит ее из комнаты, а я не отрываю взгляд от малыша. Колени слабеют, и я осторожно опускаюсь на пол, приникаю к его крошечной ступне носом. Горячие слезы мгновенно жгут глаза. Этот еле уловимый детский запах сносит мне голову, внутри все трепещет.

Дима на миг затихает от неожиданности, широко распахивает глазенки, безмолвно изучая мое лицо. Для него я чужая, новое лицо…

Боже, что ты наделал, Шахов?

Вижу, что подгузник у сына переполнен: скорее всего, Лидия не успела или малыш сходил еще раз. Вот он и недоволен.

— Ну, солнышко, — шепчу, стягивая толстовку и кепку, и осторожно подхватываю его. Невозможно описать, как он тяжело и сладко одновремено укладывается в мои руки. Как будто действительно мой родной кусочек. Вдруг все вокруг стихает. Сердце замедляет свой безумный темп, потому что я прижимаю его к груди, чувствую маленькие судорожные вздохи.

Мы вместе идем в ванную, и я меняю ему подгузник. Сын всматривается в меня, словно привыкает, или вспоминает, мой голос и улыбку. Осторожно рассматривает, молчит и не плачет. Ему интересно.