Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 56)
Кричу. Впервые в жизни — на маму, в этой кухне. Страшно и хорошо одновременно.
Тишина.
Папа в дверях — бледный. Молчит. Не знает, к кому переметнуться, на какую сторону.
— Мам, — тихо, устало. — Я не прошу понять. Не прошу одобрить. Прошу одно: не отталкивай. Я твоя дочь.
Опускает глаза на свои руки. Пальцы подрагивают.
Тишина длится вечность.
— Ты мне больше не дочь, — тихо, ровно. Как приговор. — Собирай вещи.
— Мам…
— Собирай вещи.
— Света… — папа делает шаг. — Это уже слишком.
— Не вмешивайся. Хочет быть взрослой — пусть. Но не здесь.
Сижу. Руки трясутся под столом. Смотрю на нее. В ее глазах нет ненависти. Страх. Боится того, что не понимает. Единственный способ — ударить первой. Отрезать. Чтобы не она потеряла, а я ушла…
Знаю это. И от этого не легче.
— Хорошо, — встаю. Голос ровный. Сама удивляюсь.
Достаю сумку из-под кровати — старая, дорожная, с которой ездили на море, еще когда мне было двенадцать.
Шкаф. Вещей не так много. Джинсы — две пары. Три свитера. Футболки. Белье. Зимняя куртка. Складываю аккуратно, как мама научила в семь лет — «порядок в шкафу, порядок в голове». Механические движения спасают от того, чтобы упасть и разрыдаться.
Конспекты. Документы. Зарядка.
Выхожу в коридор за зубной щеткой. Мама стоит у стены, лицом к окну. Профиль: острый подбородок, сжатые губы. Ресницы мокрые.
Плачет. Молча, не вытирая слез.
Ноги подкашиваются, хватаюсь за косяк.
Хочу подойти, обнять, сказать: «Мам, я останусь, все отменю, буду жить тихо, послушно…»
Но не подхожу.
Потому что «как раньше» — это снова та же пустота. Скафандр, в котором не слышно собственного голоса. Та Ника — послушная, правильная — умерла. В библиотеке. Или на турбазе. Или раньше — когда впервые захотела чего-то нового, своего…
Беру щетку. Кладу в сумку.
— Мам. Я тебя люблю. Когда будешь готова — позвони. Я возьму трубку. Всегда.
Не отвечает. Не оборачивается.
Папа выходит. Берет мою сумку — молча, решительно. Несет к двери.
На пороге останавливается. Отдает мне мой телефон и кладет ладонь на плечо.
— Есть где жить?
— Да, пап.
— Они тебя не обижают?
— Нет.
— Доверяешь им?
— Да.
Кивает. Лезет в карман, сует купюры в руку.
— Пап, не надо…
— Надо. Звони, чтобы я знал, что с тобой все хорошо.
Обнимает — быстро, крепко. Щека колючая, небритая. Дышит тяжело, рвано.
— Она остынет, — шепчет. — Не скоро. Но остынет. Я поговорю. Дай ей время.
— Дам, пап. Сколько нужно…
Отпускает. Открывает дверь. Беру сумку — тяжелую, набитую всей моей жизнью — и выхожу.
Дверь закрывается. Тихо.
Я спускаюсь вниз, вызываю такси.
Ставлю сумку на скамейку и пока жду машину, набираю Арса. Берет сразу, словно только и ждал моего звонка.
— Ника? Все нормально?
Открываю рот и чувствую слезы на щеках.
— Можно… я у тебя поживу?
43 глава
Несколько дней прошли странно. Я была в себе, переживала что сильно обидела маму, папу и совершила ошибку. Я всерьез раздумывала вернуться домой. Чтобы родители снова видели во мне самую обязательную и хорошую дочку… Чтобы не заставлять принимать решение обоим парням.
В конце концов, еще недавно они были врагами…
Открываю глаза — потолок далеко. Высокий, белый, без трещин, без обоев в цветочек. Чужой.
Нет. Мой.
Перекатываюсь на бок. Кровать огромная, матрас обнимает тело. Постельное — темно-серое, пахнет чем-то хвойным. Его самого рядом нет — вмятина на подушке, откинутое одеяло. С кухни слышится звуки кофемашины, позвякивание чашки, босые шаги по паркету.
Оглядываюсь. Комната, которую Арс вчера назвал «нашей», пока что выглядит очень не обжито. Я собираюсь исправить это. Пока что его квартира напоминает музей, но едва я договорюсь со своими тараканами, и мне станет легче, я притащу сюда фикусы и расставлю ароматизаторы, чтобы стало живее.
Паркет теплый — подогрев пола, но я пока не привыкла к этому. Как и ко всем изменениям в моей жизни.
Натягиваю Арсову футболку — черную, огромную, она уже привычно висит на стуле. Ношу его футболки каждое утро. Он делает вид, что не замечает, — но я вижу, как смотрит, когда думает, что не вижу.
На кухне Арс стоит спиной — в спортивных штанах, без верха. На барной стойке — две чашки и тарелка с тостами.
Он делает мне завтрак. Каждое утро. Молча, без просьб. Артем рассказал — до меня Арс пил кофе стоя, и мыл чашки, когда даже стаканы заканчивались, с которых он тоже мог пить горячий кофе; и ел что придется. А теперь — тосты, тарелка, два места.
— Доброе утро.
Оборачивается. Взгляд — сверху вниз, по футболке, по босым ногам.
— Доброе… Иди ко мне.
Я молча подхожу и он садит меня на кухонную столешницу, целует. Нежно гладит по щеке и когда я хочу в очередной раз ответить, он вместо поцелуя кладет мне в рот кусочек тоста. Я усмехаюсь и киваю.
— Шпасиба, — хмыкаю.
— Незашто, — в тон отвечает мне он, не отходя далеко, встав прямо между моих ног и делает глоток кофе.
Двигает ближе мою чашку, тосты и масло с джемом. Я прикрываю глаза и делаю глоток кофе, наслаждаясь каждой минуткой наедине с ним.