Tommy Glub – Ищу няню. Интим не предлагать! (страница 39)
— Не голодная.
— Неправда. Ты всегда так говоришь, когда переживаешь…
Смеюсь — она помнит. Все помнит.
— Ладно, уговорила. Закажу тоже чизкейк.
Маша расплывается в довольной улыбке и начинает рассказывать — про школу, про подруг, про учительницу математики, которая «вообще не понимает, как объяснять нормально», про мальчика Диму, который дергает ее за косички.
— А ты что делаешь? — спрашиваю.
— Игнорирую, — она пожимает плечами. — Ты же сама говорила — если мальчик тупит, надо его игнорировать, пока не поумнеет.
Я это говорила? Кажется, говорила…
— А папа? — осторожно спрашиваю. — Как он?
Маша замирает с ложкой у рта. Смотрит в свою тарелку.
— Он… — она замолкает, подбирая слова. — Он старается. Очень. Каждый вечер со мной. Читает книжки, смотрит мультики. Даже в парк ходили, представляешь? Папа — и в парк. На качелях катался…
Улыбаюсь, пытаясь представить Влада на качелях. Не получается.
— Но он грустный, — продолжает Маша тихо. — Думает, что я не замечаю, но я замечаю. Он улыбается, а глаза — не улыбаются. Понимаешь?
Понимаю. Слишком хорошо понимаю.
— И еще он… — она вдруг замолкает, будто сболтнула лишнего.
— Что?
— Ничего, — быстро говорит, запихивая в рот огромный кусок чизкейка. — Вкусно!
Не настаиваю. Есть вещи, которые лучше мне не знать.
Мы сидим в этом кафе до самого вечера — разговариваем, смеемся, молчим. Маша показывает мне фотографии в телефоне — школа, подруги, рисунки. Я показываю ей своих детей из садика.
— Вот этот, Сережа, все время спрашивает про динозавров, — говорю.
— Как я про драконов! — хихикает она. — Женя, а ты по мне скучала?
— Каждый день, — отвечаю честно. — Каждую минуту.
Она обнимает меня прямо через стол, опрокидывая солонку.
— Я тоже. Так сильно, что иногда болело вот тут, — прижимает руку к груди. — Это нормально?
— Это любовь, — говорю тихо. — Она иногда болит.
Андрей деликатно появляется у столика, когда за окнами уже темнеет.
Дорога домой пролетает незаметно — Маша засыпает у меня на плече, убаюканная теплом машины и сытостью. Я смотрю в окно на проносящиеся огни города и пытаюсь унять сердцебиение.
Скоро увижу его.
Впервые за три месяца.
Это просто работа, говорю себе. Он — работодатель. Я — няня. Все профессионально, все правильно. У меня кто-то есть. Я ему так сказала. Соврала, конечно, но какая разница? Это граница, которую я провела. Которую он не должен теперь пересекать.
Которую я сама не должна пересекать.
Машина останавливается у знакомой высотки. Каждый камень, каждый куст во дворе — все то же самое. Будто я уезжала на день, а не на три месяца.
Андрей открывает дверь, я осторожно бужу Машу.
— Малыш, приехали.
— М-м-м, — она трет глаза. — Уже?
— Уже. Пойдем, солнце.
Она выбирается из машины, цепляется за мою руку, и мы идем к дому. Каждый шаг отдается в висках. Ближе. Еще ближе. В лифте я даже отпускаю руку малышки, чтобы чуть расслабиться.
Дверь открывается прежде, чем я успеваю позвонить.
И я вижу его.
Влад.
Он стоит в дверном проеме — высокий, в простой черной футболке и домашних штанах, босиком на холодном полу. Волосы влажные, будто только из душа.
И я понимаю, что ошиблась.
Он изменился. Сильно изменился. Но я не могу понять — что именно?
Осунулся? Да. Скулы стали резче, тени под глазами глубже. Седина на висках, которой раньше не было — или была, но я не замечала? Морщинка между бровей — новая, незнакомая.
Но дело не в этом.
Что-то другое. Что-то внутри.
— Папа! — Маша бросается к нему. — Мы были в кино! И в кафе! И там был дракончик фиолетовый!
Он подхватывает ее, прижимает к себе, и на секунду его лицо смягчается — та самая нежность, которую я видела только когда он смотрел на дочь.
— Расскажешь завтра, — говорит мягко. — Сейчас — зубы чистить и спать.
— Но я не хочу спа-а-ать! Рано еще!
— Маша, пока ты почистишь зубы и всем своим куклам, будет полночь.
— Ладно, — она надувает губы, но послушно идет в квартиру. — Женя, ты завтра придешь?
— Конечно, — обещаю.
Она обнимает меня, потом бежит наверх, топая по ступенькам.
И мы остаемся одни.
Я слышу свое дыхание, его дыхание, тиканье часов где-то в глубине дома.
— Спасибо, — говорит он наконец. Голос хриплый, низкий, незнакомо-знакомый. — За сегодня.
— Это моя работа, — отвечаю ровно. Или пытаюсь.
Он кивает. Молчит. Смотрит.
И вот тогда я понимаю, что изменилось.
Взгляд.
Он смотрит на меня так, будто…
Будто я — единственный источник света в темной комнате. Будто я — воздух, которым он не мог дышать три месяца. Будто я — ответ на вопрос, который он боялся задать.
Горящий. Голодный. Больной…
Взгляд человека, который…