Tommy Glub – Ищу няню. Интим не предлагать! (страница 35)

24 глава

Три месяца прошло — и я наконец снова дышу. Не полной грудью, конечно, еще нет, но дышу. Просыпаюсь по утрам, и первая мысль больше не о том, как бы исчезнуть. Это уже прогресс, настоящий, ощутимый.

Дети помогли выкарабкаться, работа помогла, и эта спасительная рутина — подъем в шесть тридцать, завтрак на скорую руку, садик с его вечным гамом, обед, тихий час, прогулка на свежем воздухе, дорога домой, сон — все это держало меня на плаву, когда я сама давно бы пошла ко дну…

Я занялась спортом, обычным фитнесом, чтобы родители в саду не смотрели на меня косо, и чтобы подтянуть собственное здоровье. Раньше нельзя было, я страдала от этого, набрала лишнего. Но теперь я снова в своем весе и снова могу вести активный образ жизни…

Мама наконец перестала смотреть на меня так, будто я стеклянная ваза на краю стола, готовая вот-вот рухнуть и разбиться на тысячу осколков. Я даже смеюсь иногда — по-настоящему, не натянуто.

Фотографии Маши я больше не открываю, почти не открываю, только иногда, когда становится совсем невыносимо. Контакт Влада не удалила, он все еще там, в списке, как незажившая рана, но я туда не заглядываю. Жить можно, нужно, и я живу…

…— Женя Алексанна! А там будут динозавры?!

— Нет, Сережа, там будут картины, — терпеливо объясняю я, поправляя ему съехавшую шапку.

— А на картинах динозавры?

— Посмотрим, — улыбаюсь, потому что с этим мальчишкой невозможно спорить.

Экскурсия в загородную усадьбу-музей — выездное мероприятие, которое я планировала две недели. Двадцать детей в автобусе — это хаос, умноженный на скорость, помноженный на децибелы, но я давно привыкла к этому управляемому безумию и даже нахожу в нем странное утешение.

Даша прилипла носом к запотевшему окну и комментирует каждое проносящееся мимо дерево, каждую корову на лугу, каждый домик с покосившимся забором. Максим сидит рядом со мной, молчаливый и серьезный, но его пальцы крепко держатся за мой рукав — ему так спокойнее, и мне, если честно, тоже.

Усадьба оказывается красивой, даже красивее, чем на фотографиях в буклете. Белые колонны торжественно подпирают портик, а вокруг разливается золотая осень — настоящая, с открытки, с ковром из желтых и багряных листьев, с запахом прелой земли и яблок. Дети высыпаются из автобуса и тут же разбегаются.

— Стоим! Строимся парами! Даша, куда понеслась?!

Собираю, пересчитываю — двадцать голов, все на месте, можно выдохнуть.

Идем ко входу неровной шеренгой, и тут я замечаю еще один автобус — школьный, желтый, с надписью «Гимназия № 5 на борту», и сердце вдруг пропускает удар, словно споткнувшись.

Нет, говорю себе, мало ли гимназий, мало ли школ, мало ли таких автобусов — это просто совпадение, не более того…

Из автобуса выходят дети — постарше моих, лет восемь-девять, шумные, веселые, первый или второй класс, и я уже почти успокаиваюсь, когда взгляд выхватывает из толпы…

Светленькие косички, чуть растрепанные.

Синее платье в белый горошек.

Знакомый профиль, который я узнала бы из тысячи, из миллиона.

Мир сужается до одной точки, до одной маленькой фигурки среди десятка других, до одного лица, которое снится мне каждую ночь.

Маша. Моя Маша. Нет, не моя, конечно, но…

Она стоит в стороне от одноклассников, которые толкаются и хихикают. Смотрит себе под ноги и сосредоточенно ковыряет носком сандалии влажные листья, выписывая на земле какие-то узоры. Учительница что-то говорит группе — Маша рассеянно кивает, но явно не слушает, погруженная в свои мысли.

Она изменилась за эти три месяца — вытянулась, похудела, и что-то в ее позе, в опущенных плечах, в том, как она прячет руки в карманы, кажется потухшим, погасшим, будто кто-то загасил пламя внутри нее.

Горло сжимается так, что трудно сделать вдох.

Отвернуться, приказываю себе. Уйти, пока она не увидела. Быстро, незаметно, пока...

— Женя Алексанна, а мы уже идем? — Сережа нетерпеливо дергает меня за рукав, возвращая в реальность.

— Да, — голос звучит чужим и хриплым, словно я не говорила несколько дней. — Да, идем. Быстрее, ребята, идем внутрь.

Разворачиваюсь, тяну детей к входу, шаг ускоряется сам собой, быстрее, еще быстрее…

— Женя!!!

Крик разрезает осенний воздух — звонкий, отчаянный, полный такой невыносимой надежды, что я замираю на месте, будто в меня ударила молния.

Топот ног по гравию — быстрый, сбивчивый, лихорадочный.

Оборачиваюсь — и Маша врезается в меня на полном ходу, чуть не сбивая с ног. Тонкие руки обхватывают мою талию, лицо утыкается в живот, худенькие плечи трясутся от рыданий.

— Женя... Женя... — бормочет она сквозь слезы. — Ты здесь... Ты правда-правда здесь... Я думала, мне показалось... Я думала...

Не могу пошевелиться, не могу дышать, стою как статуя — руки висят вдоль тела, бесполезные, а мир плывет, расплывается, тонет в подступающих слезах.

— Маша... — шепчу еле слышно. — Машенька...

— Прости меня! — Она поднимает лицо — мокрое, красное, распухшее от слез, с размазанными по щекам дорожками. Это самое родное лицо на свете. — Прости! Я тогда так плохо себя вела! Я кричала на тебя! Я сказала, что ты предательница, а ты... ты заплакала... и я... я не хотела!

— Тише, маленькая, тише, — руки наконец слушаются, опускаются на ее плечи, и я глажу ее по волосам, по этим растрепанным светлым косичкам, которые она вероятно сама так неровно заплела.

— Я так скучала! — Она всхлипывает, шмыгает носом, машинально вытирает его рукавом платья. — Так сильно-сильно скучала! Каждый день думала про тебя! А потом придумала, что ты уехала куда-нибудь далеко-далеко и не можешь вернуться, потому что... потому что... — голос срывается, — потому что иначе бы ты вернулась, да? Ты бы вернулась ко мне?

— Никогда тебя не забывала, — я сама не понимаю, как еще держусь. — Слышишь? Никогда.

— А я твой рисунок храню! — вдруг выпаливает она, перескакивая, как это умеют только дети. — Тот, что с котятами! Он у меня под подушкой лежит, только папе не говори, ладно?

Вокруг нас — люди, целый мир, о котором я забыла. Мои дети смотрят с любопытством, ее одноклассники перешептываются. Татьяна Сергеевна, наша воспитательница, поднимает вопросительно бровь, а учительница школьной группы уже идет к нам — обеспокоенная, растерянная, явно не понимающая, что происходит.

Беру себя в руки, хотя это требует неимоверных усилий.

— Татьяна Сергеевна, — поворачиваюсь к воспитательнице, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — пожалуйста, ведите группу дальше, я догоню через несколько минут.

Она кивает — что-то понимает, чувствует, не задает вопросов — и уводит детей ко входу.

Машу учительнице — короткий жест: все в порядке, мы сейчас подойдем. Та колеблется, оглядывается на свою группу, но тоже кивает и отходит.

Остаемся одни посреди осеннего двора.

Беру Машу за руку — маленькую, холодную, она забыла надеть перчатки — и увожу в сторону, к боковой галерее, где тихо и безлюдно. Здесь на стенах висят старые портреты в тяжелых золоченых рамах — надменные дамы в пышных платьях, серьезные кавалеры с орденами на груди.

Присаживаюсь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же хватает меня за обе руки, словно боится, что я исчезну.

— Ты не уйдешь? — спрашивает с тревогой. — Ты же не уйдешь прямо сейчас?

— Я здесь, — отвечаю, доставая из кармана платок, и вытираю ей щеки, как делала это сотни раз раньше. — Я не убегаю от тебя.

Она все еще всхлипывает, но уже реже, и я глажу ее по волосам, пока она не успокаивается достаточно, чтобы слушать.

— Жень, — она теребит край моего пиджака. — Ты такая красивая… Я не верю, что это ты ушла. Я хочу, чтобы ты вернулась… Я не могу ни с кем поладить, все няни какие-то… Папа не понимает, что надо вернуть тебя, а не искать мне новых. Я не хочу новую.

— Я не могу вернуться… Папа твой решил так, и я не могу идти против. Зайка, тебе надо подружиться с другой няней. Они же не хотят тебе сделать плохо.

— Но одна из них меня пыталась накормить изюмом! Что полезного в изюме?

— Ничего полезного, — смеюсь. — Он противный, согласна.

— Как и мой папа!

— Маша, мне нужно сказать тебе кое-что важное, — говорю тихо, но твердо. — Внимательно послушай меня, хорошо?

Она кивает, смотрит огромными мокрыми глазами, в которых еще блестят непролитые слезы.

— Никогда, слышишь меня, никогда не думай, что твой папа плохой человек.

Ее лицо меняется мгновенно — темнеет, губы сжимаются в упрямую линию.

— Но он... — начинает она, и голос становится звонким от обиды. — Но он виноват! Это он тебя прогнал! Если бы не он, ты бы осталась, и мы бы жили все вместе, и...

— Маша, — беру ее лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Она замолкает на полуслове, губы дрожат, но она слушает.