Tommy Glub – Ищу няню. Интим не предлагать! (страница 19)

Он доедает в тишине. Только стук вилки о пластик контейнера, мерное гудение холодильника и где-то за окном — далекий шум редких ночных машин.

Я допиваю чай — уже остывший, чуть горчащий, но все равно. Руки нужно чем-то занять. Пальцы обхватывают чашку, хотя от нее давно не идет тепло.

— Евгения.

Поднимаю глаза. Свет над столом падает ему на лицо резко, очерчивая скулы, тень под глазами. Он выглядит уставшим. По-настоящему уставшим — не так, как в офисе, где усталость явно прячется за собранностью. Здесь, ночью, на собственной кухне, он позволяет ей проступить.

— Вас кто-то ждет дома?

Вопрос простой. Обычный. Такой задают из вежливости, из практичности.

Но почему-то от него становится жарко. Щеки. Шея. Как будто кто-то крутанул регулятор отопления.

— Нет, — говорю. Голос ровный. Почти ровный. — Живу с мамой.

Он кивает. Медленно. Отодвигает пустой контейнер.

Пауза. Секунда растягивается, становится вязкой.

— Тогда, может... останетесь до утра?

Сердце спотыкается. Пропускает удар. Потом — бьет слишком быстро, слишком громко, и я уверена: он слышит.

— Поздно уже, — продолжает Ермаков, и в его голосе — только практичность. Ничего больше. Никакого подтекста. — Час ночи. Даже на машине — сорок минут в один конец. А утром я все равно уеду рано, и Маше будет спокойнее, если вы...

— Да, — перебиваю, потому что он говорит слишком много. Потому что каждое его слово добавляет логики, разумности, и мне нужно, чтобы он замолчал. Чтобы я не думала о том, как это звучит. Как это ощущается. — Да, хорошо. Останусь.

Он смотрит на меня. Взгляд — нечитаемый. Темный в полумраке кухни.

Я смотрю на стол. На свои руки, все еще сжимающие пустую чашку.

— Гостевая спальня в конце коридора, — говорит он наконец. Голос ровный, деловой. — Там есть все. Полотенца, белье...

— Спасибо.

Пауза. Тишина снова сгущается между нами — не тяжелая, но ощутимая. Как будто воздух стал плотнее.

— Я... пойду проверю Машу, — поднимаюсь со стула. Слишком быстро. Ножки скрипят по полу. — Перед сном.

— Конечно.

Выхожу из кухни, чувствуя его взгляд спиной — между лопаток, там, где ткань футболки чуть влажная от напряжения. Иду по коридору. Ноги ватные, в голове — туман, белый и тягучий.

Останусь до утра.

В его квартире.

Это ничего не значит. Совершенно ничего. Просто практичное решение. Разумное. Взрослое.

Тогда почему у меня так колотится сердце? Почему ладони влажные, и я вытираю их о джинсы, и все равно — влажные?

Открываю дверь в детскую. Тихо, осторожно, придерживая ручку, чтобы не скрипнула. Ночник в углу бросает на стены бледно-голубые тени — луны и звезды вращаются по потолку медленно, гипнотически.

Подхожу к кровати. Маша спит, разметавшись по подушке, волосы прилипли ко лбу, одеяло сбилось в ноги. Дышит часто. Слишком часто. Маленькая грудь вздымается рывками, губы приоткрыты, на щеках — нездоровый румянец.

Кладу ладонь на лоб.

И холодею.

Горячая. Снова горячая. Жар бьет в руку, как от печки, как от раскаленного камня. Кожа сухая, почти шершавая.

Беру градусник с тумбочки. Пальцы чуть дрожат — от усталости? от страха? Осторожно ставлю под подмышку. Маша морщится во сне, что-то бормочет неразборчиво, но не просыпается.

Жду. Считаю секунды. Десять. Двадцать. Сердце стучит в горле.

Писк.

Тридцать девять и два.

— Черт, — вырывается шепотом.

Подскочила. За два часа — почти на два градуса. Это плохо. Это очень плохо.

Быстро иду к двери, заглядываю вниз. Свет на кухне еще горит.

— Владислав Андреевич!

Он появляется почти сразу — в три шага, бесшумно. Будто ждал чего-то. Будто стоял и слушал. Лицо напрягается мгновенно, когда видит мое выражение, — мышцы каменеют, взгляд становится острым.

— Что?

— Температура поднялась. Тридцать девять и два.

Он поднимается, проходит мимо меня в комнату — близко, я чувствую тепло его тела, запах — что-то хвойное, свежее, и под ним — усталость, бессонница. Смотрит на градусник, который я все еще сжимаю в руке, так сильно, что пластик впивается в ладонь. Потом — на Машу.

Его лицо... Я впервые вижу в нем страх. Не панику — он слишком собран для паники. Но страх — настоящий, родительский, глубокий.

— Лекарство когда давали последний раз?

— В одиннадцать. Можно повторить.

— Давайте.

13 глава

Мы двигаемся синхронно. Без лишних слов, без заминок — как будто делали это сотню раз. Он поднимает Машу, усаживает на кровати, придерживает за спину. Большие руки — осторожные, бережные. Она кажется такой маленькой рядом с ним. Такой хрупкой.

Я наливаю сироп в мерную ложечку. Руки больше не дрожат. Некогда.

— Маша, солнышко, — говорю тихо. — Открой ротик. Нужно выпить лекарство.

Она открывает глаза — мутные, сонные, больные. Белки чуть покраснели. Смотрит на меня. На отца. Снова на меня. Губы дрожат.

— Женя?..

— Я здесь. И папа здесь. Давай, выпей. Быстренько.

Она послушно открывает рот. Глотает. Морщится — все лицо сморщивается, как у маленькой обиженной старушки.

— Горькое...

— Сладкое же, — улыбаюсь через силу. Губы почти не слушаются. — Малиновое.

— Все равно горькое, — бормочет она, и в ее голосе — слезы, усталость, детская обида на весь мир за то, что болеет.

И тянется ко мне. Не к отцу — ко мне.

Я сажусь рядом, и она утыкается мне в бок. Горячая макушка под подбородком, влажные от пота волосы щекочут шею. Маленькие пальцы вцепляются в мою футболку — крепко, отчаянно. Как будто я — якорь. Как будто я могу удержать.

Сердце сжимается. Больно. Сладко.

— Папа... — голос сонный, еле слышный, слова смазываются.

Ермаков наклоняется ближе. Его колено почти касается моего. Я чувствую тепло.

— Я здесь, малыш.

— Ты не уйдешь?