Tommy Glub – Халазия, или на Земле тоже можно жить (страница 9)

Я стараюсь не двигаться, боясь спровоцировать его. На мгновение зверь приоткрывает пасть, и я вижу длинные, острые зубы. Они выглядят такими мощными, что мороз пробегает по моей коже.

Моё тело начинает мелко дрожать, будто от холода, хотя я знаю, что это страх. Живот болит слишком сильно, чтобы я могла даже попытаться встать. Я продолжаю лежать, стараясь дышать ровно, не отрывая взгляда от животного.

Во-первых, мне больно. Каждое движение отзывается тупой, но острой болью в боку. Во-вторых, я совершенно не понимаю, что это за зверь. Собака ли это? Или нечто более опасное?

— Маркус, сидеть! — незнакомый голос раздаётся резко и твёрдо, и я вздрагиваю. В комнату заходит женщина, тонкая, с лёгкой, пружинистой походкой. На ней тёплый свитер и штаны. Чёрные волосы убраны в хвост, подчёркивая угловатые черты лица.

Её карие глаза цепко смотрят на меня, и в них я вижу беспокойство. Даже... жалость? Это сбивает с толку.

А в-третьих… где я?

Обрывки воспоминаний нахлынули внезапно. Лес, холод. Мы долго шли, прячась от ветра, укрываясь от дрона, слышали оглушительный взрыв, уничтоживший мою капсулу.

Двое мужчин.

Женщина тем временем внимательно смотрит на меня. Она явно замечает мою растерянность, но ничего не говорит. Просто подходит ближе и быстрым движением отгибает край одеяла, чтобы проверить швы. Её пальцы двигаются уверенно, как будто она делала это сотни раз.

Я замечаю, как её брови едва заметно хмурятся, когда она смотрит на повязки. Видимо, состояние не идеальное, но она ничего не комментирует.

Я подмечаю ещё одно: несмотря на то, что на улице был ледяной ветер, в этой комнате сейчас так тепло, что становится почти жарко. Воздух плотный, насыщенный слабым запахом трав и чем-то чуть сладковатым. Это тепло расслабляет, но и вызывает новую волну вопросов. Что это за место? Почему здесь так заботятся обо мне?

— Ты была серьёзно ранена. Потому я оставила тебя здесь, чтобы наблюдать за твоим самочувствием. Ты потеряла много крови, пришлось дать тебе обезболивающее, противовоспалительное, а также обеззаразить кровь. Ты спала три дня и четыре ночи. Немного бредила, так что я оставляла с тобой Маркуса. Он грел тебя дополнительно, чтобы не было озноба. Как ты себя чувствуешь?

Голос женщины звучит мягко, настойчиво, будто ей важно услышать искренний ответ.

— Хорошо. Больно, конечно, но…

— Конечно! Ты ведь упала с неба! — Женщина качает головой, скрещивая руки на груди. Свет от лампы за её спиной бросает длинную тень на стену. Её лицо освещается лишь частично, но по глазам видно, что она взволнована. — Я проверила тебя. Ни сотрясения, ни других серьёзных травм, кроме этой, — она кивком указывает на мой перетянутый живот. — Тебе бы ещё отдохнуть тут.

Я опускаю взгляд на свои руки. Перевязка на животе тугая, но чистая, бинты идеально белые. На запястье чуть ниже сгиба вены виднеется катетер. Его пластиковый край покалывает кожу.

— Хочешь есть?

— Очень! — срывается с губ быстрее, чем я успеваю подумать. Осознание, что я не ела четыре дня, если не больше, вызывает лёгкую головокружительную панику. Я вспоминаю, как на станции еду приносили в концентрированных пакетах или плотно запаянных контейнерах, и в воздухе снова ощущаю запах горячей мясной каши. Я сглатываю, чувствуя сухость во рту.

Женщина усмехается, чуть поднимая уголок губ. Она наблюдает за мной еще несколько секунд, и молча выходит из комнаты, едва скрипнув дверью.

А вернулась с подносом. Запах ударил в нос ещё до того, как я успела разглядеть, что на нём лежит. Голод с новой силой обрушивается на меня, вызывая непроизвольное урчание в животе. Это не просто урчание — это протест моего тела, кричащего, что оно давно забыло, что такое нормальная еда.

Сначала я не понимаю, почему суп выглядит таким странным. Почти прозрачный, не как крем-супы на станции, которые всегда были густыми и однородными. Здесь в прозрачной жидкости плавает зелень, кусочки чего-то, похожего на настоящее мясо, и овощи. Они выглядят… свежими. Не сушёными и не консервированными, а именно такими, словно их только что срезали с грядки.

Женщина помогает мне сесть. Её руки уверенно, но мягко взбивают подушки, чтобы я могла опереться и не испытывать дискомфорта.

— Вот, держи, — она протягивает мне ложку.

Я принимаю её с трепетом. Едва ли я когда-то держала обычную ложку с таким благоговением. Мои пальцы крепко сжимают её, и я опускаю её в суп, не в силах дождаться.

Первая ложка… Горячее тепло растекается по пищеводу, обволакивая всё внутри. Это ощущение само по себе почти исцеляющее, и я замираю, будто боясь потерять его. Слюна буквально заливает рот, и когда я проглатываю, мир вокруг, кажется, остановился.

И тогда наступает маленький конец света. У меня внутри.

Вкус взрывается во рту, словно сверхновая звезда. Пряность ударяет в рецепторы, следом за ней — лёгкая сладость, а потом волокна мяса, мягкие и насыщенные. Я впервые пробую что-то подобное. На ложке оказывается овощ, который, стоило мне его укусить, тает во рту, оставляя нежное сладковатое послевкусие. Это… это невозможно.

Я закрываю глаза. На секунду мне хочется замереть, задержаться в этом моменте, чтобы запомнить его навсегда. Но голод берёт верх. Когда я раскрываю глаза, моя рука уже сама тянется за новой порцией. Я жадно принимаю ещё, и ещё, чувствуя, как с каждой новой порцией силы возвращаются, а вместе с ними — ощущение, что я всё ещё жива.

Я немного расслабляюсь, чувствуя, как женщина клеит мне под ключицу какой-то прохладный датчик. Он слегка щекочет кожу, но это ощущение быстро расстворяется на фоне общей усталости. В моей руке лежит странный фрукт, который она назвала “яблоком”. Я откусываю ещё один кусок, и сок тут же наполняет рот сладостью.

Яблоко оказалось совсем не таким, как я ожидала. На станционных экранах его всегда изображали зелёным, а в описаниях упоминали кислый вкус, отчего мне всегда казалось, что это что-то неприятное. Но это яблоко... оно сладкое, насыщенное, с лёгкой кислинкой, которая делает вкус ещё более глубоким.

После супа в теле разлилась приятная тяжесть. Это не усталость, а ощущение, что я наконец-то насытилась и могу позволить себе отдых. Слабость, мучившая меня, словно отступила. Правда, каждое движение всё ещё отзывается болью, как будто моё тело не успело полностью осознать, что уже начинает восстанавливаться.

Словно хочет отдохнуть ещё, пережив столько падений и стрессов.

Женщина помогает мне подняться, аккуратно берёт за руку, поддерживая, пока я иду к кушетке в соседней комнате. Её руки крепкие и уверенные, но движения настолько мягкие, что мне безумно приятно держаться за неё. За нами следует огромное животное — это существо она назвала “Маркусом”. Его массивное тело движется тихо, но каждый его шаг звучит глухо, словно эхо в комнате.

У самой кушетки он останавливается, тяжело опускает голову, будто разрешая мне опереться на него. Его шерсть грубоватая, но тёплая, и в тот момент, когда я касаюсь его, боль в боку чуть отступает.

Маркус с интересом наблюдает за мной и моим яблоком. Его глаза, тёмные и глубокие, следят за каждым движением моей руки. Когда я подношу яблоко к губам, он наклоняет голову, переводя взгляд то на меня, то на фрукт.

Я смеюсь тихо, почти про себя, и откусываю небольшой кусок. Затем протягиваю яблоко ему. Он осторожно, почти деликатно, берёт его своими огромными клыками, и кусок тут же исчезает в его пасти. На мгновение он замирает, словно оценивая вкус, а затем поднимает взгляд на меня, будто спрашивая, не получит ли он ещё.

— Ну уж нет, — шепчу я с улыбкой, откусывая следующий кусок для себя. — Остальное моё.

Маркус лишь тихо фыркает, словно понимая всё, что я сказала, и остаётся стоять рядом, не отводя от меня своих внимательных глаз.

— Ох и бестыдник! — Сайра, так звали эту женщину, рассмеялась, занятая аппаратами. Её голос звучит живо, весело. Её смех, кажется, наполняет комнату теплом. — Он любит кушать много и всё подряд. Потому и не отходил от нас, пока ты ела суп, а теперь и яблоко.

Она смеётся снова, глядя на Маркуса, который сидит неподалёку, будто ожидая, что ему снова перепадёт лакомый кусочек. Его мощное тело выглядит внушительно, но в этот момент он больше похож на огромного ребёнка, заглядывающегося на чужое угощение.

— Но не балуй его, — предупреждает Сайра, отрываясь от своего дела и бросая на меня внимательный взгляд. — Не то Керн будет злиться.

Я сглатываю.

— Кто? — спрашиваю осторожно, напрягаясь.

— Как это? Эти оболтусы даже не представились? — Сайра фыркает, хмурится, но в глазах всё ещё играют тёплые искры. — Господи, и что вы только делали эти два дня в пути?

Я чувствую, как жар заливает мои щеки. Что мы делали? Очевидно, я была без сознания, но всё равно её вопрос вызывает во мне странную неловкость.

— Тебя в рыбацкий посёлочек принесли без сознания наши двое лазутчика, — продолжает она, переключаясь обратно на приборы. Её руки двигаются быстро, ловко, будто она всё это делает уже много лет. — Мы видели, как твоя капсула падала. Сначала был яркий свет, а потом — тихий взрыв. Честно говоря, мы не думали, что кто-то вообще мог выжить.

Я замираю, вспоминая обрывки того, что произошло. Падение, ощущение ужаса, а затем пустота.