Tommy Glub – Халазия, или на Земле тоже можно жить (страница 2)
К обеду я доедаю почти всё, что оставил мне брат, и снова погружаюсь в книгу. Библиотека Халазии — моя маленькая отдушина. Там есть всё: старинные бумажные книги, пахнущие историей, и новейшие издания, написанные в модернизированное время. Иногда я специально чередую их, чтобы не скучать и не чувствовать себя привязанной к одному стилю.
Я читаю и представляю, как могла бы выглядеть Земля. Леса, города, океаны. Халазия, со своим металлическим блеском и холодной упорядоченностью, не оставляет шансов мечтам.
А ещё я читаю, чтобы заглушить голос системы. Если бы она узнала обо мне, она бы избавилась от меня в ту же секунду.
Эти книги — мой способ удержаться на плаву. Способ увидеть мир, которого я, возможно, никогда не увижу.
Мама рассказывала много интересного о том, как люди всё-таки перебрались на орбиту и почему это стало неизбежным. Она говорила, что когда случилась ядерная катастрофа, на планете начался ад. Земля больше не могла нас терпеть. Огромные города превратились в руины, воздух стал отравой, а вода — ядом. Всё вокруг умирало.
На долгие сто лет планета стала непригодной для жизни. И тогда людям пришлось придумать правила, чтобы просто выжить. Мама всегда говорила:
Орбитальные станции — спасение, за которое пришлось дорого заплатить. Взять всех восемь миллиардов человек было невозможно. Решения принимались быстро и жестоко: остаться могли только самые гениальные, те, кто был незаменим в своей сфере. Учёные, инженеры, врачи, лидеры. Остальных оставили там, на погибающей Земле.
Я часто представляю себе тот момент: толпы людей, пытающихся попасть на спасительные шаттлы, паника, крики. А потом тишина. Громкая, гнетущая тишина на орбите. Миллионы умерших позади, и те, кто смог улететь, смотрят вниз, на свою умирающую планету.
Они уже никогда не вернутся.
Когда люди поняли, что высокая рождаемость на станции станет новой катастрофой, пришлось задуматься, как этого избежать. Тогда и появился закон, по которому каждая женщина могла родить только одного ребёнка.
Мама рассказывала обо всём этом с таким спокойствием, что порой я ловила себя на мысли: она пытается защитить меня от ужаса, что тогда царил, от кошмара, о котором ей рассказывала её мама. Иногда в её голосе слышались отголоски вины, которой, возможно, не должно быть. Ведь тогда выбора не было.
Так началась жизнь, где всё решали протоколы, а не желания и чувства человечества.
Моя мама сохранила мне жизнь. До самых родов она продолжала работать, и до сих пор я не понимаю, как ей удалось скрыть свой большой живот. После моего рождения брат взял на себя часть забот, как только мог. Он часто спешил в нашу каюту после школы, чтобы посидеть со мной, пока мама, списав всё на плохое самочувствие, временно перешла на сокращённый рабочий день.
Конечно, обследования она не избежала — Халазия никого не отпускает без проверки. И я думаю, её организм тогда действительно был ослаблен после беременности и родов. Причину система, конечно, обнаружила, но никто и не подумал, что стоит заглянуть в нашу каюту, чтобы убедиться, что в ней только один ребёнок. Ведь мама уже рожала брата, и второй ребёнок был просто невозможен. Для системы такое попросту не укладывается в правила.
Когда я подросла, мне всё объяснили.
— Хочешь жить? Прячься и не отсвечивай, — говорила мама, — а однажды правила обязательно исправят, и ты сможешь быть свободной.
Но шли годы. Правила становились всё жёстче, и свобода казалась чем-то настолько далеким, что о ней даже мечтать было страшно. Мы жили как могли. Брат стал пилотом, мама перевелась в другой сектор, а я оставалась в вентиляции, по ночам тихонько выбираясь наружу.
В эти моменты я слушала их разговоры. Мама рассказывала брату о своей работе, он делился историями из полётов на другие станции. Иногда я просто сидела в темноте, смотрела на голубую планету через проекторы и мечтала оказаться там.
Кажется, именно там есть та самая мнимая свобода. Там воздух, которым можно дышать полной грудью, не боясь системы. Там, возможно, есть города, моря, леса — всё то, что я видела только на изображениях.
И всё-таки я продолжаю мечтать. Потому что иначе совсем никак. Я почему-то верю, что там что-то осталось.
На уничтоженной радиацией планете, где по данным орбитальных станций нет живых.
Мама приходит вовремя, как всегда. Я уже научилась чувствовать её шаги, угадывать, когда откроется дверь. Но сейчас что-то не так. Я смотрю через решётки и вижу, как она захлопывает дверь чуть сильнее обычного, бросает рюкзак на кровать и садится, тяжело опускаясь, будто весь мир обрушился ей на плечи. Её спина дрожит, и я понимаю — она плачет.
Мама медленно стягивает верх комбинезона, оставаясь в штанах и простой майке. Она будто специально тянет время, пытается собрать себя, но плечи её всё равно вздрагивают. Наконец, она подходит к вентиляции, открывает створку, и я сразу вижу её заплаканные глаза.
— Он… он пропал с радаров, — её голос звучит тихо, будто боясь произнести это вслух. — Лиам пропал с радаров, дорогая. Это впервые так. Впервые капсула исчезла, едва войдя в атмосферу. Уже несколько часов нет никаких вестей.
Я чувствую, как внутри всё обрывается. Сначала паника, потом холодный страх. Мама пытается держаться, но её руки дрожат, когда я хватаю её за пальцы.
— Он же выберется? — шепчу я, пытаясь уцепиться за хоть какую-то надежду. — Он вернётся? Что на Земле ему может угрожать? Там ведь никого нет!
Мама резко выдыхает и опускает взгляд, пряча его от меня. Её губы поджимаются, а пальцы сжимаются в кулак.
— Да, ты права, — отвечает она с натянутой уверенностью, будто произнесённые слова помогут ей самой в это поверить. — Начальники сказали не эмоционировать, держаться. Просто подождать.
Она глотает комок в горле и торопливо добавляет:
— Давай оставим на ночь планшет включённым? Вдруг что-то появится…
Я киваю, а она, заметив мои дрожащие руки, мягко улыбается, пытаясь хоть немного меня успокоить.
— Ты как, малышка? — спрашивает она, уже привычным тоном, но в её голосе всё равно проскальзывает нервозность. — Голодная? Давай покормлю тебя.
Я знаю, что она пытается отвлечь меня, но сама не справляется с собственной тревогой. И, хотя я хочу, чтобы она рассказала всё, я делаю вид, что верю её спокойствию.
Мы садимся за стол, и мама начинает расставлять ужин. Я наблюдаю за ней, привычно подперев рукой подбородок, как вдруг по всей каюте разносится сигнал. Холодок пробегает по спине. Сигнал в такое время? Это не к добру.
— Прячься, — шепчет мама, оборачиваясь ко мне.
Я мгновенно бросаюсь к вентиляции, привычно группируясь, чтобы юркнуть внутрь. Едва я успела закрыться, дверь открывается, и я слышу, как мама кого-то впускает.
— Вот это сюрприз, — звучит низкий мужской голос, от которого у меня мурашки бегут по коже. Я замираю в темноте, стараясь дышать как можно тише.
— Проходите, — отвечает мама, но в её голосе слышна неуверенность.
Шаги раздаются по каюте, тяжелые, уверенные, словно этот человек не в гостях, а у себя дома. Мне не видно, что происходит, но я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.
— Тут, — наконец произносит мама, и я вздрагиваю, почувствовав, как она указывает на вентиляцию.
Я замираю, внутренне сопротивляясь её словам, но, заметив её жест сквозь толстые решётки, нехотя вылезаю из укрытия. На руках остаются тонкие полосы от металла, колени отзываются болью от постоянных лазаний, но это не так страшно. Гораздо страшнее мужчина, который стоит посреди нашей каюты.
Высокий, с резкими чертами лица и пронизывающим взглядом, он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Его глаза чуть светятся голубоватым светом, и эта деталь сразу цепляет моё внимание. Это неправильно. Люди так не выглядят.
— Взрослая, — произносит он, кивнув и протянув руку.
Я медлю, не отрывая взгляда от его глаз. Его улыбка кажется мне фальшивой, слишком выверенной, словно натянутая маска. Но мама подбадривает меня взглядом, и я нехотя пожимаю его руку.
— Ян. Приятно познакомиться, малышка Лия, — говорит он.
Его голос звучит непривычно мягко, но от этого мне становится ещё более не по себе. Что-то в нём неправильное. Эта мысль бьётся в моей голове, словно сигнал тревоги. Я быстро убираю руку и ищу взглядом маму.
Она стоит чуть в стороне, смотрит на меня виновато, будто хочет что-то сказать, но не может найти нужных слов. Наконец, сглатывает и говорит:
— Если днём он не вернётся, нужно будет лететь мне. Так что мне необходимо было, чтобы мой коллега знал о тебе. Прости, что не предупредила, малышка.
Её слова будто отдаются эхом. Я с трудом понимаю их смысл, потому что все мои мысли сосредоточены на мужчине, который продолжает рассматривать меня, как хищник свою жертву.
Мама говорит, но я не слышу её. Я снова смотрю на Яна, и меня охватывает тревога. Что-то не так с этим человеком. Что-то в нём меня пугает до дрожи. Он кажется слишком уверенным, слишком спокойным. Его голубые глаза словно впиваются в меня. Он не так прост, каким хочет казаться.
— Быстро собирайся! — в конце следующего дня в каюту ввалился Ян.
Я вздрогнула так сильно, что едва не ударилась головой о верхнюю часть вентиляции. К тому моменту я уже сгрызла себе все ногти, а пальцы казались чужими от постоянного напряжения. Утром мама, как обычно, молча поела, бросила привычное «веди себя тихо» и ушла. Никаких объяснений, никаких слов о брате, будто ей было легче так справляться.