Томас Соуэлл – Принципы экономики. Классическое руководство (страница 37)
Несмотря на эффект масштаба, государство неоднократно принимало антимонопольные меры против различных компаний, предоставлявших скидки на количество, которые властям не нравились или были непонятны. Например, широко известен процесс против компании Morton Salt в 1940-х годах за предоставление скидок покупателям, которые приобретали ее продукт вагонами. Если предприятие покупало меньше вагона, ящик соли стоил 1,60 доллара, а если больше, то 1,50 доллара; если же кто-то покупал за год не меньше 50 тысяч ящиков, то каждый ящик обходился в 1,35 доллара. Поскольку немногие компании могли себе позволить купить столько соли, то «конкурентные возможности некоторых предпринимателей были ущемлены», как утверждал Верховный суд, поддержавший иск Федеральной торговой комиссии против Morton Salt.
Аналогичные действия правительство предприняло в 1950-х годах против Standard Oil Company за предоставление скидок торговцам, покупавшим нефть цистернами. В 1960-е годы перед судом предстала компания Borden: она взимала меньшую плату за молоко с крупных сетевых компаний по сравнению с мелкими магазинами. Во всех этих делах считалось, что разница в ценах «дискриминирующая» и «несправедливая» по отношению к тем фирмам, которые не могли совершать такие крупные покупки.
Хотя продавцы имели право защищаться в суде, ссылаясь на разницу в стоимости при продаже различным классам покупателей, вроде бы простое понятие «стоимость» становилось отнюдь не простым, когда о нем спорили юристы, бухгалтеры и экономисты. Когда ни одна из сторон не могла убедительно высказаться о стоимости, что было обычным делом, обвиняемая сторона проигрывала. Из-за фундаментального отхода от многовековых традиций англо-американского права правительству было достаточно предоставить поверхностные или
Акцент на защите конкурентов во имя защиты конкуренции принимает множество форм и проявляется не только в США, но и в других странах. Европейское антимонопольное дело против Microsoft основывалось на убеждении, что Microsoft обязана идти навстречу конкурентам, которые могут захотеть совместить свои программные продукты с операционной системой компании. Более того, обоснование европейского решения защищалось в редакторской колонке New York Times:
Резонансное поражение Microsoft в европейском антимонопольном деле устанавливает долгожданные принципы, которые нужно принять в США как ориентир для будущего развития информационной экономики.
Суд согласился с европейскими регулирующими органами в том, что Microsoft злоупотребила монополией на операционную систему, встроив в Windows свой Media Player для воспроизведения музыки и фильмов. Это препятствует конкурентам, например RealPlayer. Такое решение создает надежный прецедент, когда компании не имеют права использовать свое доминирование на одном рынке (операционных систем) для его расширения на новый рынок (плееров).
Суд также согласился, что Microsoft обязана предоставить конкурирующим компаниям — разработчикам ПО информацию, которая нужна им для совместимости их продуктов с серверным программным обеспечением Microsoft.
Казалось, редактор New York Times был удивлен тем, что другие сочли принцип такого антимонопольного решения «смертельным ударом по капитализму». Тем не менее, когда свободная конкуренция на рынке заменяется вмешательством третьей стороны, заставляющим компании содействовать усилиям конкурентов, трудно рассматривать это как защиту конкуренции, а не конкурентов.
Путаница между этими двумя понятиями возникла давно. Когда пленка Kodachrome была лучшей цветной пленкой в мире, одновременно она считалась, по меткому выражению, и «самой сложной пленкой для проявки». Поскольку компания Eastman Kodak была крайне заинтересована в сохранении высокой репутации Kodachrome, проявка пленок Kodachrome производилась только официальными представителями Kodak. Компания продавала пленку и услугу по проявке, чтобы не рисковать тем, что другие сработают некачественно, а пользователи спишут недостатки на их продукт. И все же антимонопольное решение вынудило Kodak продавать пленку и услугу по проявке по отдельности, чтобы не закрывать рынок для других предприятий, занимающихся обработкой пленок. Тот факт, что все остальные пленки Kodak продавались без приложенной обработки, доказывал, что у компании не было намерения полностью закрыть рынок обработки пленки, а она всего лишь боролась за качество и репутацию одного своего продукта, особенно сложного в проявке. Однако в судах преобладал акцент на защите конкурентов.
«Контроль» рынка
Редкость настоящих монополий в американской экономике способствовала юридической креативности в изобретении определения для компаний как потенциальных и даже «зарождающихся» монополий. Насколько далеко могло зайти дело, показывает решение Верховного суда, который в 1962 году запретил слияние двух обувных предприятий, хотя новая объединенная компания обладала бы менее чем 7% продаж на рынке обуви в Соединенных Штатах. Аналогичным образом в 1966 году суд запретил слияние двух местных сетей супермаркетов, которые в совокупности продавали менее 8% продовольственных товаров в районе Лос-Анджелеса. Аналогичная субъективная категоризация предприятий как монополий появилась в Индии в соответствии с Законом против монополий и ограничения свободы торговли 1969 года, согласно которому любые предприятия с активами, превышающими определенную величину (примерно 27 миллионов долларов), объявлялись монополиями и им запрещали расширять бизнес.
Стандартная практика в американских судах и в литературе, посвященной антимонопольному законодательству, — называть долю продаж данной компании долей рынка, которую она «контролирует». По этому стандарту такие ныне исчезнувшие компании, как Pan American Airways, контролировали существенную часть соответствующих рынков, хотя на самом деле, как показало время, они не контролировали ничего, иначе бы никогда не позволили вытеснить себя из бизнеса. Существенное уменьшение таких бывших гигантов, как A&P, также заставляет предположить, что риторика «контроля» имеет мало общего с реальностью. Однако она остается эффективной в судах и в глазах общественности.
Даже в тех редких случаях, когда настоящая монополия существует сама по себе (то есть не создана и не поддерживается государственной политикой), на практике последствия, как правило, менее ужасны, чем в теории. В течение десятилетий, когда единственным американским производителем алюминия в слитках была Aluminum Company of America (Alcoa), ее годовая норма прибыли для инвестиций составляла примерно 10% после вычета налогов. Более того, цена на алюминий с годами стала ниже той, что существовала при создании Alcoa. Тем не менее компанию преследовали по антимонопольным законам и признали виновной.
Почему цены на алюминий снижались в условиях монополии, когда теоретически должны были расти? Несмотря на «контроль» рынка алюминия, Alcoa прекрасно понимала, что не может повышать цены по собственному желанию из-за риска оттока потребителей, которые могут заменить алюминий другими материалами: сталью, оловом, деревом, пластиком. Технический прогресс снизил затраты на производство всех этих материалов, а экономическая конкуренция заставляла конкурирующие фирмы соответствующим образом снижать цены.
Тут возникает вопрос, который касается не только алюминиевой промышленности. Доля рынка, «контролируемая» той или иной компанией, игнорирует роль заменителей, которые официально считаются продуктами других отраслей, хотя потребители вполне могут их использовать в качестве замены при резком росте цен на монополизированный продукт. Как на монополизированном, так и на конкурентном рынке совершенно другой с технологической точки зрения продукт может служить заменой, как это произошло с телевидением, потеснившим многие газеты в качестве источников информации и развлечения, или со смартфонами, умеющими фотографировать, что нанесло катастрофический удар по простым недорогим камерам, долгое время приносившим стабильную прибыль компании Eastman Kodak. Если подсчитывать, какой процент рынка «контролировала» Kodak, то телефоны и фотоаппараты следует отнести к разным отраслям, но экономическая реальность говорит об обратном.
Когда в Испании между Мадридом и Севильей начали курсировать высокоскоростные поезда, доли пассажиропотока изменились: с 33 до 82% по железной дороге и с 67 до 18% самолетами. Очевидно, что многие люди рассматривали воздушное и железнодорожное сообщение как альтернативные способы передвижения между городами. Независимо от того, какая доля авиаперевозок между Мадридом и Севильей осуществляется («контролируется») какой-то одной авиакомпанией, а также от того, какая доля железнодорожных перевозок приходится на одну железнодорожную компанию, каждая из них конкурирует со всеми авиа- и железнодорожными компаниями, работающими на этом маршруте.