Томас Соуэлл – Принципы экономики. Классическое руководство (страница 132)
Одно из них — спасение других человеческих жизней иными способами. Мало что спасло столько жизней, как простой рост благосостояния. То землетрясение, которое убьет десяток людей в Калифорнии, погубит сотни людей в менее богатой стране и тысячи — в бедной. Богатство позволяет Калифорнии строить здания, мосты и прочие сооружения, способные выдержать гораздо б
Всевозможные стихийные бедствия происходят как в богатых, так и в бедных странах (например, США — лидер по количеству ураганов), только последствия этих катастроф совершенно различны. Швейцарская перестраховочная компания Swiss Re сообщила, что в 2013 году максимальные финансовые потери, причиненные стихийными бедствиями, были в Германии, Чехии и Франции. Однако наибольшие потери от стихии в человеческих жизнях в том году понесли страны третьего мира — Филиппины и Индия. Из-за высокой стоимости медицинского обслуживания и таких мер профилактики болезней, как водоочистные сооружения и системы канализации, бедные страны гораздо сильнее страдают от болезней, включая и те, которые в богатых странах практически полностью уничтожены. В чистом остатке получаем снижение продолжительности жизни в странах третьего мира.
Сколько жизней спасет тот или иной рост национального дохода, оценивается по-разному. Какой бы ни была конкретная величина — скажем,
Пока ресурсы ограничены и им находится иное применение, избежать компромиссов невозможно. Это касается не только спасения жизней альтернативными способами. Не менее важен вопрос: какой ценой стоит продлевать одну жизнь? Кто-то скажет, что вообще нельзя определить ценность человеческой жизни. Но как бы возвышенно и благородно ни звучали эти слова, в реальном мире никто не станет тратить половину национального продукта страны на то, чтобы один человек прожил дольше на полминуты. Тем не менее такой поступок логически следует из утверждения, что жизнь имеет неизмеримую ценность.
Когда мы смотрим не на слова, а на поведение людей, то видим, что они ведут себя не так, будто считают жизнь — даже собственную — бесценной. Например, некоторые занимаются опасной работой (становятся летчиками-испытателями или взрывотехниками), если им платят зарплату, которая, на их взгляд, компенсирует риск. Другие даже рискуют своей жизнью ради развлечения, прыгая с парашютом, занимаясь рафтингом или альпинизмом.
В одном исследовании Гарвардской школы права использовались различные показатели ценности, которую люди в различных странах придают своей жизни, и было установлено, что средний американец оценивает свою жизнь в 7 миллионов долларов, канадцы — в 4, а японцы — почти в 10 миллионов. Какой бы ни была надежность и точность этих чисел, общие результаты, похоже, указывают, что на самом деле люди не ведут себя так, будто ценность их жизнь нельзя измерить, — и надо полагать, что жизнь других людей они ценят не выше собственной.
Стоимость спасения одной жизни зависит от метода. Вакцинация детей для профилактики смертельных болезней в странах третьего мира стоит в пересчете на ребенка крайне мало и спасает множество людей, продлевая им жизнь на десятилетия. В то же время пересадка сердца восьмидесятилетнему человеку чрезвычайно дорога и даже в случае успеха продлит ему жизнь совсем ненадолго, поскольку ожидаемая продолжительность жизни в восемьдесят лет в любом случае не особо велика.
Если же жизнь не имеет бесконечной ценности, значит, ложно заявление, что закон, программа или устройство окупаются, сколько бы ни стоили, «если они спасут хотя бы одну жизнь». И естественно, оно не может быть истинным, если ради спасения одной жизни приходится жертвовать другими.
Часто рынок винят в подрыве моральных или общественных ценностей. Например, когда журналисты San Francisco Chronicle объясняли, почему водоснабжение города Стоктон в Калифорнии нельзя доверять частному предприятию, они упомянули, «насколько аморальным бывает рынок». «Вода — это слишком важный для жизни товар, чтобы выставлять ее на рынок», — цитирует Chronicle мэра Стоктона. Но ведь каждый день необходимые для жизни продукты питания появляются благодаря частным предприятиям. Более того, большинство лекарств создается в странах с рыночной экономикой, в частности в США, а не в странах с государственным регулированием.
Что до частных систем водоснабжения, то они уже существуют в Аргентине. Журнал The Economist писал о результатах такой приватизации:
Увеличилось количество подключений к сетям водопровода и канализации, особенно бедных домохозяйств. Большинство богатых домохозяйств и семей в центре города уже были подсоединены… До начала приватизации в 1995 году уровень детской смертности снижался одинаково как в тех районах, которые потом перешли на приватизацию, так и в остальных. После 1995 года темпы снижения смертности увеличились там, где прошла передача в частные руки. Падение уровня смертности пришлось на смерти от инфекционных и паразитарных заболеваний — как раз тех болезней, на которые влияют качество и доступность воды. Смертность же от других причин не изменилась.
Приватизация водоснабжения в Англии также обернулась более низкими счетами за воду, повышением качества питьевой воды и уменьшением утечек, а процентная доля времени, когда система канализации соответствовала экологическим нормам, увеличилась по сравнению с Шотландией, где водоснабжением занимается государство. Пусть эти данные скорее наводят на размышления, а не являются окончательными свидетельствами, но тем, кто ратует за политический контроль над водоснабжением, редко вообще нужны доказательства. Для многих фактические результаты часто менее важны, чем устоявшиеся убеждения и взгляды. Люди считают, что в любых вопросах, важных и неважных, лица, обладающие политической властью, лучше подготовлены к принятию этических решений, чем непосредственно заинтересованные частные стороны.
Такое отношение наблюдается в разных странах. Один предприниматель из Индии рассказывал о своем опыте общения с министром из правительства:
Я говорил, что понижение акцизного сбора уменьшит потребительские цены на шампуни, кремы для кожи и другие парфюмерно-косметические продукты, а это, в свою очередь, увеличит спрос на них. Именно поэтому налоговые сборы вырастут даже при пониженной налоговой ставке. Министр же считал, что индийским женщинам не нужны помада и крем для лица. Я отвечал, что все женщины хотят выглядеть красивыми.
— Крем для лица ничего не сделает с уродливым лицом. Это роскошь для богатых, — заявил он.
Я возразил:
— Даже деревенская девушка использует пасту из куркумы, чтобы выглядеть красивой.
— Нет, лучше оставить лицо в природном виде, — нетерпеливо сказал он.
— Сэр, — взмолился я, — как вы можете решать, чего она желает? В конце концов, это ее кровно заработанные деньги.
— Да, и я не хочу, чтобы она впустую их тратила. Я не хочу, чтобы транснациональные корпорации богатели, продавая кремы для лица бедным индийцам.
Идея, что кто-нибудь может навязывать более правильные с моральной точки зрения решения, часто подразумевает, что эти люди способны определять, что является «роскошью для богатых», хотя именно прогресс экономики свободного рынка и превратил многие вещи из предметов роскоши в повседневные для всех жителей планеты, включая бедных. За один только XX век автомобили, телефоны, холодильники, телевизоры, кондиционеры и персональные компьютеры из товаров для богатых превратились в предметы повседневного обихода — как среди американцев, так и среди миллионов людей во многих странах с рыночной экономикой. Первые видеомагнитофоны продавались за 30 тысяч долларов, однако технический прогресс, метод проб и ошибок, экономия на масштабе снизили цену, доведя ее до приемлемой для большинства американцев.
В прошлые века предметами роскоши в Европе были даже такие продукты, как апельсины, сахар и какао. Никакие сторонние наблюдатели не вносили их в разряд роскоши, а если бы определяли и подавляли свободный рынок, то многие из них оставались бы роскошью гораздо дольше, чем произошло в действительности.
Рынки и жадность
С лозунгами о неэкономических ценностях выступают те, кто осуждает жадность. Вот только возвышенные разговоры об этом слишком часто сводятся к весьма эгоистичным попыткам устроить так, чтобы ваши ценности субсидировали другие люди, естественно, за счет их собственных ценностей. Типичный пример этого появился в одном письме в ежемесячный журнал Editor & Publisher. Автор письма — обозреватель — раскритиковал «требования получать прибыль, с которыми сталкиваются газеты» из-за «претензий безликих финансовых аналитиков с Уолл-стрит, которые, с моей точки зрения, выглядят бесчувственными к превратностям газетной журналистики».