Томас Сэвидж – Власть пса (страница 35)

Джордж и сам говорил, что странная молчаливость брата не значит ничего дурного. Просто он такой, какой есть.

Потом Фил выглянул бы в окно – все воображаемые беседы проходили в гостиной – и, вдруг улыбнувшись, подал ей руку в знак новой дружбы. Вот и все. Если они помирятся, Роуз готова закрыть глаза на нечесаные волосы, источаемые ароматы и манеру рывком отодвигать стул перед обедом. Может сколько угодно издеваться, когда она играет на пианино. Что уж там, даже немытые руки готова ему простить. Ох уж эти руки! В них весь Фил! Разве не имеет он права играть на банджо? Конечно, имеет. Навыдумывала себе проблем – мигрень совсем с ума свела.

Однако всякий раз, оказываясь вместе с Филом в гостиной – Джордж в отъезде, Питер у себя, все, как она и представляла, – Роуз падала духом. Даже помыслить не могла, чтобы подойти к нему – шаталась над пропастью, словно канатоходец, идущий по натянутой веревке. Фил – всего лишь человек, успокаивала себя девушка, человек со своими причудами и слабостями. Вот только, балансируя над обрывом, Роуз понимала: нечто гораздо большее, чем человек, стояло перед ней и одновременно нечто гораздо меньшее: ничто человеческое не проймет его.

В тиши розовой комнаты храбрость понемногу возвращалась к Роуз, и она вновь разыгрывала воображаемые беседы. Однако при виде Фила силы покидали ее, тотчас она становилась беспомощной и опустошенной. Этот взгляд, сила, с которой он закрывает дверь, звук, с которым он открывает книгу… Больше всего Роуз боялась, что Фил разразится тем холодным язвительным смехом, какой однажды доносился из барака – колким, острым, как стекло, и резким, как молния. Не над ней ли он смеялся тогда? Или над ее сыном?

Теперь еще и посмела пойти ему наперекор из-за индейцев. Господи, да что такого она сделала? Немного травы для старой клячи, пара картофелин и кусок мяса, ведь все равно испортился бы. Летом мясо выбрасывается в ужасающих количествах: целые четвертины регулярно отдают на съедение псам, сорокам и одичавшим кошкам. А тут – чувства мальчика, маленького мальчика. Нет, будем честны, Фил невзлюбил ее задолго до истории с индейцами.

Только одно могло помочь Роуз поговорить с Филом – немного смелости. Смелость ждала ее за все той же заветной дверцей. Впрочем, не совсем так: в последний раз девушка не стала возвращать бутылку в шкаф и, завернув в полотенце, припрятала ее в ванной, в корзине с бельем. Джордж не упустил бы ни одной бутылки, но разбавлять виски водой еще опаснее. Потом вернет целую.

После разговора с Филом, убеждала себя Роуз, она больше никогда не обманет мужа. Только поговорит – и сразу признается в своих маленьких хищениях.

Отсутствие Джорджа за столом неизбежно усугубляло атмосферу неловкости. Именно на место младшего брата, всегда накрытое, неважно, сидит он за столом или нет, выставлялось блюдо с мясом: с тех пор как Старик Джентльмен оставил ранчо, нарезал его исключительно Джордж. К столу мясо подавалось в строгой неизменной последовательности, зная которую, любой мог с точностью определить день, когда была забита корова. Да-да, корова: телят на мясо никто не забивал – на вкус они ничем не лучше, зато на рынке гораздо ценнее.

Говорят, если и существует мясо, которое можно есть без конца и остановки – то это говядина.

В тот же вечер, сразу после забоя, на столе появлялась печенка – тонкие ломтики с поджаристыми краями, приправленные луком и беконом. Далее наступал черед запеченного, фаршированного хлебом сердца, а затем варенных и тушенных в топленом жире ребрышек, их хватало надолго. Следом шла неделя ростбифа: некоторые куски весили футов под тридцать. И наконец, очередь доходила до крепко обжаренных в жире стейков с доброй порцией томатного соуса. Передние четвертины редко добирались до стола: когда удавалось справиться с задними частями, их успевали облепить мухи, несмотря на белые пелены, которыми укрывали мясо. Так, целые четвертины отправлялись на корм жадным сорокам и другим птицам и животным.

Дом Бёрбанков мало располагал к человеческой речи, здесь не терпели болтовни простофиль и лепета дураков. Потому и неудивительно, что смущенные гости начинали обсуждать погоду и рассказывать истории о капусте.

Роуз не могла поговорить даже с Питером. Впрочем, мальчику стукнуло шестнадцать – и девушка подозревала, что проблема именно в этом. Не разделяя стремлений сына к весьма сомнительному будущему, она скептически относилась к его занятиям. Роуз с трудом представляла, как пара сусликов, которых он выловил из норы и посадил в маленькие, затянутые сеткой коробочки, могут стать домашними любимцами. Однако сыну они как будто нравились, и он отнес их к себе в комнату. Придя заправить его постель, на сусликов наткнулась бедная Лола и доложила, что «милые маленькие засранцы» в полном здравии. Через какое-то время, почуяв «забавный аромат», она снова заглянула в комнату Питера – суслики были мертвы, их освежеванные тушки лежали на газете кверху лапками.

– Вот только не надо этим заниматься в доме, – сказала Питеру Роуз. – И я серьезно.

Мальчик улыбнулся.

– Далеко ли уйдет мужчина, – ответил он, приобняв ее за плечи, – если во всем будет слушаться матери?

Как же он вырос. Роуз беспомощно уставилась на собственные руки. Наверное, лучше не спрашивать про судьбу того кролика, которого он притащил на сей раз?

Не только к человеческой речи не располагал дом Бёрбанков – к любому резкому звуку. От звонкого удара в треугольник у входа в заднюю столовую сердце Роуз заколотилось. Прошло несколько часов, с тех пор как Джордж уехал на встречу с банкирами.

Послышался приглушенный смех ввалившихся в комнату рабочих и настойчивый голос приятеля Лолы – сумасшедшего, как отзывалась о нем служанка; он частенько задерживался в столовой и вешал ей лапшу на уши.

«Чуть не умерла! Он просто сумасшедший», – докладывала Лола. Сумасшествие ковбоя заставляло служанку уделять особенное внимание прическе. Она подолгу возилась со щипцами для завивки, а из комнаты наверху сочился аромат пережженных волос. В то время как юноша, судя по восхищенным рассказам Лолы, услаждал ее слух историями о том, как он скопил деньжат, ремонтируя радиоприемники в Чикаго.

Открыв дверь в парадную столовую, Лола выставила на место Джорджа ростбиф; следом за служанкой последовал приглушенный смех.

– Все готово! – звеня колокольчиком, выкрикнула девушка.

И в самый последний-препоследний раз Роуз выпила чуть-чуть для храбрости – сказать точнее, трижды по чуть-чуть, пока наконец не собралась с духом. Чтобы заглушить запах, она съела мятную конфетку, впрочем, когда спустился Питер, на всякий случай не стала подходить слишком близко. Мокрые волосы мальчика блестели от свежей укладки. На душе у Роуз царило сладостное спокойствие.

– Чем ты там занимался?

– Кроликом.

– Фила еще нет.

Роуз оказалась перед выбором весьма непростым: стоит ли им с Питером сесть за стол или нужно дождаться Фила? Допустим, размышляла девушка, они сядут – даст ли это ей тактические выгоды? Или полезнее соблюсти этикет и приличия? Все Джордж виноват, на секунду разозлилась она: не взял с собой, сиди теперь, принимай эти идиотские решения. Какая, в сущности, разница: сядут они, не сядут? Как будто благоденствие всего мира зависит от ее выбора! И чего стоит ее жизнь – а также жизнь Джорджа и Питера, – если каждый такой пустяк становился делом немыслимой важности? Ночи напролет Роуз размышляла о том, какое выбрать платье на завтра, а дни проводила у окна – в надежде увидеть, как поднимется пыль от проезжавшей мимо машины. По воскресеньям же, когда дороги были пусты, ничто не могло отвлечь ее от мыслей о Филе. Пусть он сидел в своей комнате, молча и за закрытой дверью, Роуз чувствовала: он там. Внезапно в горле у нее перехватило, и из глаз потекли слезы.

Когда затих звон треугольника и рабочие в задней столовой расселись по местам, Роуз поднялась, и Питер, отвлекшись от журнала, обвел ее каким-то странным взглядом. Почему он так смотрит? Что она сделала?

– Питер, – резко заговорила Роуз, будто тренируясь перед встречей с Филом, – мы уже обсуждали твоих кроликов. Только не в доме. Не так уж и многого я прошу.

Впрочем, до кроликов дела ей было не больше, чем до проезжавших мимо машин и завтрашних нарядов.

– Пойдем.

Итак, когда появился Фил, они сидели за столом.

Смерив их взглядом, он отодвинул стул Джорджа и, встав между столом и стулом, принялся нарезать мясо. Через мальчика он передал тарелку Роуз, вторую – самому Питеру, и, отодвинув другой стул, уселся на свое место. Никто не произнес ни слова. Устремив взор небесно-голубых глаз на горы, двенадцать тысяч футов над землей, Фил жевал. Любой, кто садился за этот стол, превращался в созерцателя гор, и потому смущенные тишиной гости так часто заводили беседы о движении снега выше и ниже границы горного леса. Об этом же начала было говорить и Роуз, но вдруг передумала воздавать горам дань уважения. В ушах больно отдавался лязг серебряной посуды.

– Завтра, – решилась девушка, – будет самый длинный день.

– Точно, – поддержал ее Питер. – Самый длинный день в году.

– Да, побольше бы таких дней.

– А я бы хотел побольше мяса. Ты не хочешь еще немного, Роуз?

– Еще мяса? – с ужасом взглянула она на сына.