Томас Сэвидж – Власть пса (страница 37)
Мужчина, звали его Джо, обучился в тюрьме одному примечательному ремеслу – плетению из конского волоса – и достиг в нем выдающегося мастерства. На первый взгляд простое, искусство это требует невероятного сосредоточения, обрести которое возможно разве что в состоянии глубочайшего отчаяния. И вот этот мужчина, то ли слишком молодой для своих сорока, то ли чересчур старый для тридцати, носил в сигарной коробке несколько цепочек для карманных часов, толщиной не больше карандаша. Каждое звено в них было свито из черных и белых волос – под сотню ярдов конского волоса ради одной цепочки. Воистину, нет ничего невозможного для человека с бесконечным запасом времени.
Тянулись долгие летние вечера. Солнце повисало над рыжими от дымки лесных пожаров горами и вдруг опускалось, разметав по небу кроваво-красные вымпелы. Стоило исчезнуть солнцу, как над холмами воцарялась полная тишина, внеземное безмолвие, столь милое сердцу Фила. Понемногу – как ночные существа во тьме – ее наполняли едва уловимые звуки: шепот ивовых листьев, скрежет сплетающихся ветвей, журчанье воды, ласкающей гладкие камни, и неторопливые дружеские беседы, доносившиеся сквозь холстину палаток. Закат приносил с собой холод; вставал туман, напитанный запахом свежескошенного сена, и призраком окутывал реку.
Немного отдохнув после ужина, рыгая и потягиваясь, восемь мужчин вылезли из палаток и двинулись к привязи, у которой были оставлены сенокосилки. Устройством эти машины чрезвычайно просты: два колеса, как у колесницы, да прикрепленное к оси сиденье. Тяжелые, но маневренные, запряженные полудикими лошадьми, они могли бы служить прекрасным транспортным средством, – но только до тех пор, пока поднято их режущее полотно. Стоит опустить семифутовый брус, как ножи, прочесывая землю, заскользят о противорежущие пластины – и тогда не найти машины страшнее. На вид они безобидные, но на деле очень опасные. Года еще не прошло, как в долине один мужчина свалился с сиденья прямо под нож косилки: лежал весь в крови, вопил от ужаса… а ведь ему еще повезло – то ли ступней отделался, то ли рукой. К водителям косилок относились с особым почтением и платили больше других, ведь они подвергали свою жизнь опасности, управляли полудикими лошадьми, а после работы, пока другие отдыхают, отправлялись к заточному станку и, оседлав его, словно велосипед, затачивали острые зубья косилки. К мнению этих работников всегда прислушивались, они жили в лучших палатках, первыми брали мясо из общей тарелки и могли претендовать на самые сочные стейки.
Фил, поджав ноги, сидел у палатки, которую с охотой делил с тремя добрыми работниками, – двое из них были как раз водителями косилок. Раздавался пронзительный визг стали по точильному кругу: косцы затачивали лезвия своих машин.
Когда-то сенокосилкой управлял и Джо, бывший заключенный. Однажды он не приехал на ранчо, хоть и обещал. «Еще вернусь», – сказал тогда мужчина Филу, и они пожали руки. Помер, наверное, или в тюрьму попал – как иначе объяснить его исчезновение? Фил ощущал связь между ним и Джо, некое обоюдное признание. Не мог тот просто взять и предать его.
Стоял вечер, время для размышлений. Фил раздумывал над тем, как некий дар передается от одного человека к другому. Взяв немного от того, немного от другого, мы выплетаем, будто звенья цепи или пряди веревки из сыромятной кожи, свой собственный характер – порой выходит превосходно, а порой и криво. В память о двух мастерах плетения, каждый из которых передал Филу частицу своего умения, в память о Джо и Бронко Генри – мужчина плел.
В жестяном тазу размокала груда кожаных полосок. Выцветшие на солнце и разбухшие от воды, они походили на скопище жирных белых червей. Сперва Фил не собирался плести много: так, всего пару футов, только убедиться, что руки еще помнят свое дело.
Хорошенько высушенная, промазанная жиром веревка из сыромятной кожи по прочности не уступала пеньковой, а по меткости при ловле скота ее превосходила – будто змея, обладающая разумом. Джо рассказывал, что даже за пятьдесят долларов не согласился бы отдать тридцатифутовую веревку, которую хранил в своем чемодане, и Фил не сомневался, что так оно и было. Его восхищало то, что творение собственных рук, свое время Джо ценил выше денег – вероятно, и этому его научила тюрьма. Точно так же, как бывший узник презирал деньги, Бронко Генри презрел Смерть – и тем самым тоже превознес себя над племенем обычных людей.
Только Фил приступил к плетению, как золотистый конь, стоявший у привязи, фыркнул и, задрав голову, тихо заржал: уши, глаза и нюх его лошади были не хуже, чем у дикой. В секундной тишине, пока стих лязг стали о точильный камень, Фил услышал звон цепей в лошадиной упряжи.
Повозка Джорджа, значит. Фил хорошо знал эти цепи.
Джордж-то ладно. Привез коробки с консервами и четвертину говядины, укрытую белыми пеленами. Однако, помимо консервов и говядины, в повозке имелся и другой груз – рядом с Джорджем гордо восседала Рози-Пози, а позади ехал соплячок в новеньких спортивных туфельках. Как выезжали они из ивовой рощи, – надо было видеть: Джордж, как гриб на поляне, в своей прямо посаженной шляпе и его мадам с красным шарфом на голове – наверняка уверена, что выглядит просто очаровательно, а точнее, как выражаются женщины, сногсшибательно. Больше всего платок ее походил на тряпки, которые носят индианки. Из кожи вон лезет, чтобы хоть что-то собой представлять!
Работники вовсю таращились на повозку, что, скрипя колесами, ползла мимо открытых палаток. Роуз, как заметил Фил, хотя и старалась смотреть вперед, слегка покраснела. Из кухни, рядом с которой остановилась повозка, вышел старик повар с сигарой в зубах и полотенцем на пузе, однако, увидев девушку, тотчас передумал курить. Первым, бормоча слова приветствия, из повозки выбрался Джордж. Далее наступала очередь его жены: и только она собралась выходить, как мальчик уже подавал ей руку, чтобы помочь сойти. Прямо маленький лорд Фаунтлерой помогает мамочке выбраться из кареты, как мило! Поправив тряпку на голове, девушка бросила взгляд на свои новенькие сапожки на высокой шнуровке. Наверняка заказала по одному из тех каталогов, что привозят на ранчо с Восточного побережья – этого сказочного края, где можно раздобыть и компасы, и винтовки, и столь любимую Стариками рождественскую дребедень.
В отличие от Джорджа Фил (как и Питер) прекрасно понимал, что девушке действительно требуется помощь. Интересно, она продолжает втихаря надираться? У Джорджа-то перед носом хоть что можно творить – ничего не заметит. Признаться, Фил не ожидал такого от Роуз; сперва он даже решил, что выпила она всего раз, когда пыталась поговорить с ним. Однако он проверил: «Ага! Разбавила водой – старейший трюк; и с собой прихватила пару бутылок – бьюсь об заклад, даже знаю, где их искать». Что ж, остается только подождать, пока она сама наложит на себя руки. Ведет себя как алкоголичка – почитала бы книги своего муженька-доктора, – причем с тех самых пор, как впервые назюзюкалась с выпивки Джорджа. Роз-Синий-Нос!
Маленький лорд Фаунтлерой тоже нарядился в обновки: новехонькие левайсы к новым спортивным туфелькам. Кто сейчас не знает, что первым делом новые левайсы бросают в реку с привязанным камнем и держат в воде дня два, чтобы краска сошла и штаны сели до нужного размера. Малец вот явно не в курсе.
Постояв с минуту рядом с мамочкой, маленький лорд оглянулся на ивовую рощу, где семейство сорок устроило растрепанное гнездо из веточек и прутиков, и вдруг как ни в чем не бывало принялся бродить по округе мимо открытых палаток – исследовать местность, как решил Фил.
Томливыми вечерами, пропитанными едким дымом жженой травы, которую мужчины бросали в костер, чтобы отогнать комаров, Фил рассказывал работникам о мальчике: как тот запирался в комнате с книжками и рисунками и как его дразнили ребята в Биче, ведь тот ни шиша не смыслил в бейсболе и мастерил бумажные маки. Разумеется, работники возмущались: это чудо-юдо, не то мальчик, не то девочка, отродье грошового костоправа разъезжает теперь в повозке Бёрбанков, а все благодаря смазливому личику его мамаши. Странствующие рабочие, нахватавшиеся идей уоббли, остро чувствовали любую несправедливость.
Пока ловкие пальцы переплетали кожаные полоски, вытягивая их по одной, чтобы убрать излишки влаги, глаза Фила были свободны, и мужчина следил за передвижениями мальчика. «Чик-чик-чик», – отзывалась на каждый шаг тугая ткань новенького комбинезона, когда одна штанина терлась о другую. Механическая походка нарисованного человечка, беззащитные новые белые туфли… и самое отвратительное – едва заметное покачивание бедрами при ходьбе. Неподалеку от Джорджа, который продолжал болтать с поваром, стояла мамочка и также приглядывала за сыном – как она встревожилась, услышав пронзительный свист из палатки, мимо которой проходил мальчик! Свист, каким мужчины подзывают девиц. Лучше уж умереть, чем стерпеть такое унижение.
И женщина, и Джордж не хуже самого Питера слышали язвительный свист, явно последовавший после россказней Фила. Что ж, лишнее доказательство того, кто здесь настоящий хозяин: ведь не только мать не смогла защитить сына от оскорблений, но и сам Джордж.