Томас Сэвидж – Власть пса (страница 16)

– Что же такого она сказала?

– «Зная Джорджа, я не сомневалась, что смогу рассчитывать на вашу доброту».

– И что?

– Меня порадовало, что она заметила доброту Джорджа.

– Подаришь ей что-то из своих побрякушек? – спросил Старик, обернувшись от темного окна, в котором отражалась стоявшая напротив лампа.

Слегка откашлявшись и похлопав себя по груди, Старая Леди подошла к мужу.

– Кажется, мисс Джонс погибла, – заметила она, глядя на горшок с завядшей геранью. – Думаю, нам лучше подождать, посмотрим, как все пойдет. Плохо, что у нее ребенок. Особые узы.

– Она завяла еще до того, как мы переехали, забыла? Дело не в ребенке, и ты это знаешь, – произнес он, резко развернулся, прошел немного по комнате и, столь же резко развернувшись, зашагал обратно. – Одно скажу: мне ее жаль.

– Не видела, чтобы ты так вышагивал, с тех пор как мы уехали.

– Тебе не кажется, что здесь жутко холодно, – подметила старушка, когда они принялись разбирать чемоданы. – Уже и забыли, каково это.

– Не помню, чтобы ты хоть раз заговорила о холоде, с тех пор как мы уехали.

Впервые оказавшись на ранчо, холод испытала и Роуз. Они поженились немногим после Рождества в пасторском доме, в Херндоне. Джордж сомневался, стоит ли приглашать кого-нибудь на свадьбу, однако Роуз решила, что из-за Питера будет лучше обойтись без гостей. Понял ли он ее? Кажется, да.

– Делай, как считаешь нужным, – сказал он, но при этом улыбнулся.

– Еще, разумеется, твой брат.

– Он не пойдет в церковь. Ненавидит одеваться.

Смог ее понять и Питер.

– Ты же знаешь, я всегда буду любить твоего отца. Если тебя ранит то, что я выхожу замуж, если ты не можешь понять… Но ты же понимаешь?

Питер улыбнулся. Стоя у окна, он смотрел на заросли полыни перед школой, на реку и на ивняк, где он так любил сидеть и любоваться на луну.

– Я все понимаю.

Неестественная манера речи мальчика, его «конечно» и «к примеру» давно смущали Роуз – равно как и то, что он называл ее по имени. Она никогда не спрашивала, почему он так говорит: должно быть, боясь услышать правду, раскрыть таящуюся в этой привычке извращенную форму любви сына к матери. Имя Роуз действительно больше подходило тому образу, что нарисовал себе Питер, – образу скорее возлюбленной, нежели матери. После смерти отца она стала единственным предметом его странного увлечения, единственным героем альбома, который пять лет служил его Библией, его путеводной звездой. Мальчик не ревновал к Джорджу Бёрбанку, а если что-то и чувствовал, ревность к нему была столь же взвешенной и безличной, какой была ненависть к тем, кто пытался разрушить его фантазии. Свадьба открывала для Роуз путь к достойной жизни, которую сам Питер смог бы обеспечить ей совсем не скоро, – а ведь это и являлось главным предметом его забот. Свадьба означала, что Роуз навсегда покинет «Красную мельницу», где ей приходилось обслуживать тех, кого он ненавидел и презирал, терпеть пьяные намеки и отражать двусмысленные улыбочки – все ради того, чтобы свести концы с концами и обеспечить достойное будущее тому, кто сам только и думал, как бы обеспечить будущее для нее. Гораздо раньше, чем Питер мог и мечтать, она будет путешествовать в каютах океанских лайнеров, наряжаться в платья из «Харперс базар», водить «линкольн» или «пирс» и составлять букеты из живых, а не бумажных цветов.

За несколько часов до свадьбы, оставив Роуз в гостинице, Джордж повел мальчика в универмаг Грина, чтобы подобрать ему костюм.

– Подберите-ка молодому человеку все, что он пожелает, – обратился он к продавцу.

Питер улыбнулся, глядя, как Джордж красуется в своем новеньком костюме из голубой саржи и втягивает живот, чтобы застегнуть ремень.

– Пошли пообедаем вдвоем, мама твоя сказала. Наверное, хочет хорошенько подготовиться и удивить нас. Боже мой, она всегда так прекрасна! – И они отправились в «Шугар Боул».

– Ни в чем себе не отказывай, заказывай все, что хочешь. Я здесь всегда беру жареного палтуса. Но ты не стесняйся, выбирай, что пожелаешь.

Никогда прежде не доводилось Питеру съесть столько чили кон карне, сколько он хотел.

– Еще одну порцию молодому человеку, – говорил Джордж официантке. – У нас тут что-то вроде праздника.

Питер, что казалось мальчику совершенно правильным, был единственным гостем на свадьбе. На алтаре в медных горшках благоухали букеты из роз, составленные с подачи Джорджа суетливой женщиной из цветочного магазина. Они пришлись Питеру по вкусу, и он был по-настоящему тронут такой сентиментальностью. Всю церемонию он просидел почти не дыша и лишь слегка облизнул губы, когда Джордж взял его мать за руку, чтобы надеть на палец кольцо. Однако сердце Питера едва не выпрыгнуло из груди, когда, сияя улыбкой, Роуз обернулась и движением невероятно простым и элегантным поправила складки своего темно-синего дорожного костюма. То был жест очаровательной и богатой дамы – миссис Бёрбанк. «Она идет во всей красе, – вспомнил Питер строки отцовских книг. – Она идет во всей красе светла, как ночь»[10].

Хорошо бы прихватить одну из роз. Пара сухих лепестков – то, что нужно, для последней страницы его альбома.

В Херндоне Роуз отыскала миссис Мюллер, опрятную чопорную диетсестру из местной больницы, которая согласилась предоставить мальчику комнату и стол до конца учебного года.

– Я постараюсь навещать тебя каждые выходные, – пообещала она сыну. – Или ты, может быть, как-нибудь приедешь на ранчо. Будет здорово, не правда ли?

Питер так не думал, однако ничего не сказал. Улыбнувшись своей еле заметной улыбкой, он взял Роуз за руку. Вскоре он покинул Бич – город, где над ним смеялись и презирали как отродье самоубийцы, – в школе Херндона его ждали настоящая библиотека, уроки химии и физики.

– Чудесная комната, – ответил он матери.

– Питер, мне порой кажется, ты меня не слушаешь. Никогда не могу понять, что у тебя на уме.

– Буду повнимательнее.

Какое облегчение, что думать теперь ему придется только о собственном будущем.

– Передавай привет… Джорджу.

– Понимаю. Не уверен, как его назвать, да? Но знай, он желает тебе только добра.

Роуз хорошо помнила холод первых минут, проведенных на ранчо. Они с Джорджем приехали зимним вечером, вошли в дом, а посреди комнаты стоял брат Джорджа. Пока муж загонял машину в гараж, Роуз ждала на ступеньках крыльца. От холма эхом отражался звук хлопков электрического генератора. Вокруг дома бегали и лаяли собаки, взбудораженные урчанием мотора и светом фар, а после, увидев мужчину с чемоданами в руках, принялись скулить и прыгать. Отворив дверь, Джордж пропустил Роуз вперед – и вот посреди комнаты стоял его брат.

– Здорóво, Фил. Помнишь Роуз?

– О, вот и ты.

– А что с печкой?

– Понятия не имею.

Огромная комната выглядела почти голой: на месте стульев, что забрали с собой старшие Бёрбанки, остались зияющие пустоты. Со времени отъезда Стариков уже много лет как рука здесь ничего не касалась. Все так же лежали коврики с традиционными мотивами индейцев навахо, чрезвычайно подходящие, по мнению прежних хозяев, для интерьеров ранчо, однако ничуть не спасавшие комнату от атмосферы сокрушенной элегантности. Хотя дрова были сложены, огонь в камине не горел. Над камином висел портрет Старой Леди, чей бостонский взгляд неизменно следовал за Роуз, куда бы та ни направилась.

– Ладно, я схожу тогда поворошу угли.

– Такая чудесная поездка выдалась, – начала было Роуз.

– Джордж, – обратился к брату Фил, – утром пришло письмо от Старика. Есть одно дело, за которое я не возьмусь. Посмотришь?

– Полагаю, до утра оно подождет.

– Да я весь день тебя ждал.

– Роуз, – позвал Джордж, опустившись на колени перед камином, и поднес к растопке спичку, – иди сюда, погрейся. Я схожу вниз, поворошу угли.

– Все в порядке, мне совершенно не холодно, – пробормотала Роуз, но все же подошла к камину.

Страшно было оставаться один на один с Филом.

– Давай-давай. Ну, я пошел, буду через минуту.

Дождавшись, пока огонь с растопки схватит упрямую неподатливую кору сырых поленьев, Джордж поднялся и зашагал прочь сквозь парадную столовую со всей ее тяжелой приземистой мебелью из красного дерева. Послышался скрип открывающейся, затем закрывающейся двери, а после – звуки шагов на лестнице.

Сколько еще предстояло Роуз узнать о подвале, который каждую весну заливался талой водой с жирными пятнами капающего с насоса масла. Увидеть в тусклом свете верхних окон мышиные гнезда и тушки захлебнувшихся грызунов, плывущих кверху брюхом по воде. Услышать ужасающий грохот железной двери и невыносимый скрежет лопаты по бетону, от которого в жилах стыла кровь. И почуять запах угольной гари.

У Роуз вдруг странно разболелась голова, а тело охватило дрожь. Фил сидел у стола посреди комнаты и читал журнал, неестественно вывернув руки, чтобы поймать свет лампы под бахромчатым абажуром. Губы его шевелились. Казалось, что бы сейчас ни произнесла Роуз, все будет лучше, чем молчание, однако слова застревали у нее в горле.

– Ну что, брат Фил, – заговорила наконец девушка, – рада повидаться.

Еще какое-то время мужчина продолжал читать и шевелить губами, потом поднял глаза над журналом и с едкой улыбкой уставился на девушку. Фил улыбался, когда на еще незнакомой Роуз лестнице вновь послышалась тяжелая поступь Джорджа, и улыбался, когда шаги его стихли. Наконец он отчетливо произнес: