Томас Пикок – Аббатство кошмаров. Усадьба Грилла (страница 64)
XIX. Нечто подобное произошло в статье, посвященной «Принципам вкуса» Найта — одного из самых замечательных произведений философской критики, когда-либо написанных. Один из лучших метафизических и один из лучших этических трактатов, созданных на английском языке, появились одновременно. То время, казалось, предвещало возрождение философии, однако с тех пор наука эта впала в еще более глубокий сон, чем прежде, да и классическую литературу, очевидно, поджидает та же участь. Еще совсем недавно редко какие именитые журналы не помещали в каждом номере обязательной классической или философской статьи, — теперь же, в современных изданиях, мы не встречаем ни того, ни другого, как если бы их и вовсе никогда не бывало.
XX. Сэр Уильям Драммонд[596] сожалеет, что в университетах пренебрегают философией, объясняя это исключительным вниманием к классической литературе. Если бы так! Философия находится в загоне из-за страха перед самой собой, а не из-за любви к классике. Исходя из целей общественного образования, в последней можно было бы отыскать довольно философии, если бы ее последовательно не вытравливали искусные алхимики от науки, которые отделяют мысль от грамматики, вкус от просодии, философию от филологии, в результате чего восприятие красоты подменяется скукой и отвращением. Классическая литература, силы которой таким образом оказались подорванными, более не в состоянии потрясать основы почтенного шаманства и убеленного сединами мошенничества и используется теперь исключительно как средство для достижения церковного сана...
XXI. Если бы журнальной критикой занимались честно и добросовестно, могла бы идти речь о том, насколько благотворно или пагубно ее влияние на литературу, но, коль скоро такая критика представляет собой не более чем мошенническое и избирательное средство в противоборстве пристрастных интересов, разве что продажный критик возьмется оспаривать тот поистине непоправимый ущерб, какой она наносит литературе. В результате успех нового произведения оказывается во многом зависимым не столько от присущих ему литературных достоинств, сколько от той репутации, которой пользуется его издатель в периодической печати. Другое дело, что произведения значительные при посредстве великого сподвижника — Времени в конечном счете преодолевают эти хрупкие препятствия, однако воздействие периодической печати на легкое, недолговечное чтиво практически всесильно. Поскольку личные или деловые связи являются единственным способом привлечь к себе благожелательное внимание критики, независимость и возвышенность мысли, подымающие писателя над мелкотравчатыми междоусобными распрями, вызывают к нему одинаковую ненависть различных идеологических группировок, ярким примером чему может служить судьба мистера Вордсворта[597].
XXII. Периодическую печать объединяет одно общее свойство. Абсолютное большинство ее изданий — сторонники власти, и ни одно — свободы (исключение составляют один-два еженедельника). И это объясняется не отсутствием свободы слова, которая создает неограниченные возможности, а отсутствием надлежащей аудитории. Существует видимая свобода, своего рода либеральная сдержанность, которая столь свойственна многим, однако мало кому достанет мужества докапываться до истины.
XXIII. Хотя пресса и не подвержена цензуре, она подвержена влиянию, столь глубоко укоренившемуся и широко распространенному, что может фактически цензуре уподобиться. Вся система нашего управления основывается на влиянии, и огромное число благовоспитанных граждан, которыми управляют с помощью налогов, придают размах и разветвленность этому влиянию, избежать которого удается лишь единицам. Люди избегают истины, ибо истина таит в себе опасность, с которой они не осмеливаются встретиться лицом к лицу. Прежде чем выпустить литературное произведение в свет, оно должно быть помечено печатью коррупции.
XXIV. В правоверных семьях, имевших возможность познакомиться с таким явлением, как начитанный пастор (феномен, по счастью, столь же редкий, как и Atropus Belladonna[598], в отличие от гораздо более невинной разновидности пасторов-охотников, встречающихся не реже, чем Solatium Nigrum[599]), или с любым другим умеренно образованным экземпляром, благонадежным в политическом и теологическом отношении, круг чтения юных барышень находится в большой зависимости от его рекомендаций. Такой пастор обыкновенно осторожен в своих запретах, если не считать особых случаев, например Вольтера, который, согласно мнению многих добропорядочных великовозрастных дам и джентльменов в помочах, мало в чем уступает дьяволу во плоти. Итак, он осторожен в своих запретах, ибо запрет обычно влечет за собой тягу к запретному плоду, — гораздо проще обойти молчанием нежелательное произведение либо предложить что-нибудь ему взамен. Юные дамы читают исключительно для забавы, поэтому лучшей рекомендацией для художественного произведения будет отсутствие в нем каких бы то ни было идей за исключением косвенного упоминания приевшихся истин. Необходимо также, чтобы такое произведение было как следует сдобрено petitiones principii[600] в пользу существующего порядка вещей.
XXV. Путь фантазии и впрямь сопряжен с опасностью, когда она оказывается в мире идей, — почва скользит под ее изящной ножкой, и прозрачные крылышки трепещут в душном воздухе. Но дух ее выродится, если она будет довольствоваться пределами лишь своей собственной империи и увлекаться фантомами, вместо того чтобы заглядывать в суть реальных вещей. Ее дело — пробуждать ум, а не сковывать его. Поэзия родилась прежде философии, однако истинная поэзия прокладывает ей путь.
XXVI. Сервантес, Рабле, Свифт, Вольтер, Филдинг добились невиданного успеха, сведя воедино фантазию и идею. Произведение, которое лишь развлекает, которое ничему не учит, может иметь случайный, мимолетный успех, однако ему не дано оказывать влияние на свое время и уж подавно на будущие поколения. Успех, сопутствующий мистеру Скотту, принято во многом объяснять тем, что он сторонится борьбы идей. Однако он отнюдь не тот писатель, который ничему не учит. Напротив, он делится с читателем сведениями необычайной важности. Он — художник нравов. Он — историк того удивительного и далекого типа наших соотечественников, от которого теперь не осталось и следа. Правдиво изображая черты человеческой природы в доселе почти неведомом общественном устройстве, он питает своими сочинениями философа.
XXVII. Во вкусе сегодняшнего дня не изыскания, но описательность; не этика, но нравы; не умозаключения, но факты. Если философия и не умерла, то в стране Бэкона и Локка она, по меньшей мере, спит. Цитадели знания (как по сей день принято называть университеты, согласно пословице «золото и в грязи блестит») вооружены против нее cap-a-pie[601]. Повысив голос и не получив ни от кого ответа, метафизик закрывает Платона и берется за поэму.
XXVIII. Статья критиков из «Эдинбургского обозрения» о «Кристабели» мистера Колриджа являет собой типичнейший образец современной критики; в ней ощущается прежде всего глубочайшее презрение к читателю, — только абсолютной уверенностью в полной зависимости общественного вкуса от прихотей критики можно объяснить столь несообразную смесь невежества, глупости и мошенничества. Мошенничество — серьезное обвинение, однако именно оно является худшей и вместе с тем наиболее отличительной чертой современной критики; что же до невежества и глупости, то эти качества отнюдь не преступны, более того, они, может быть, необходимы в критических изданиях, для которых истинный ум и образованность были бы непомерной ношей. Однако ни невежеством, ни глупостью, ничем, кроме самого бессовестного мошенничества, нельзя объяснить появление нижеследующего отрывка. Crimine ab uno disce omnes[602].
«Несколько слов о размере «Кристабели»»[603] <...>. Колридж утверждает, что, хотя его читателю может показаться, будто размер его поэмы свободный, так как наряду с четырехсложными встречаются и двенадцатисложные строки, на самом деле размер поэмы отнюдь не свободный — «он основывается на новом принципе — подсчете не всех, а только ударных слогов». Не говоря уже о той поразительной самоуверенности, с какой автор хладнокровно сообщает ценителям английской поэзии, чей слух настроен на ритмы Спенсера, Мильтона, Драйдена и Попа, что его размер основан на «новом принципе»[604], мы должны со всей категоричностью опровергнуть истинность его заявления; более того, мы убеждены, что его поэзия вообще лишена каких бы то ни было принципов. Приведем лишь несколько примеров, которые живо продемонстрируют читателю все ничтожество поэтического фатовства и увертливости. Пусть наш «страстный, необыкновенно оригинальный и замечательный поэт сам объяснит нам, как согласуются между собой нижеследующие строки — числом ударных слогов или же размером <...>».
Итак, мистер Колридж, кажется, вполне недвусмысленно говорит: хотя количество слогов может варьироваться от семи до двенадцати, количество ритмических ударных слогов будет всегда одним и тем же — числом четыре. Обладай рецензент самым заурядным чистосердечием, которое свойственно даже низшим представителям рода человеческого (за исключением рецензентов), он бы для начала правильно процитировал утверждение мистера Колриджа, а потом уже оспаривал его, если бы счел ошибочным. Мистер Колридж утверждает, что строки с любым числом слогов от семи до двенадцати содержат каждая по четыре ритмических ударения, что и есть чистая правда. Что же предпринимает рецензент, дабы опровергнуть это утверждение? Сначала он самовольно опускает оговорку поэта и вынуждает его, таким образом, говорить то, чего он никогда не говорил, — будто во всех его строках содержится одинаковое количество ритмических ударений; будто он сводит воедино строки с четырьмя и четырнадцатью слогами. Но, может, это всего лишь случайное упущение? Случайно ли критик приводит лишь половину того высказывания, которое целиком невозможно оспорить, и опровергает половину так, как если бы она была целым? Способен ли на такое человек, если только он не стремится к самому наглому и злостному искажению? Посмел бы кто-нибудь пойти на подобный подлог, если бы отдавал себе отчет, что положение критика обязывает его не потворствовать зависти и злобе, а угождать свободомыслию и вкусу.