Томас Пикок – Аббатство кошмаров. Усадьба Грилла (страница 31)

— А также и пользы от нее, сэр. Ибо одной из подобных цитат я, полагаю, обязан честью вашего знакомства.

Мистер Принс:

— Когда вы польстили мне, сравнив мой дом с дворцом Цирцеи? Но это я оказался в выигрыше.

Мистер Шпатель:

— Но вы согласны, сэр, что греки не знали перспективы?

Преподобный отец Опимиан:

— Но они в ней и не нуждались. Они рельефно изображали передний план. Фон у них был только символом. «Не знали» — пожалуй, слишком сильно сказано. Они учитывали ее, когда им это было необходимо. Они вырисовывали колоннаду в точности, как она являлась взору, не хуже нашего. Одним словом, они соблюдали законы перспективы в изображении каждого предмета, не соблюдая их для сочетаний предметов по той уже упомянутой причине, что не усматривали в том надобности.

Мистер Принс:

— Меня их живопись пленяет одним своим свойством, насколько я вижу его по картинам Помпеи, хоть и являющим не высший образец их искусства, но позволяющим о нем судить. Никогда не нагромождали они на своих полотнах лишних фигур. Изображали одного, двоих, троих, четверых, от силы пятерых, но чаще одного и реже — более трех. Люди не терялись у них в изобилии одежд декораций. Четкие очерки тел и лиц были приятны глазу и тешили его, в каком бы углу залы их ни поместить.

Мистер Шпатель:

— Но греки много теряли в красоте подробностей.

Преподобный отец Опимиан:

— Но в том-то главное отличие древнего вкуса от новейшего. Грекам присуща простая красота — будь то красота идей в поэзии, звуков в музыке или фигур в живописи. А у нас всегда и во всем подробности, бесконечные подробности. Воображение слушателя или зрителя нынешнего ограниченно; в нем нет размаха, нет игры; оно перегружено мелочами и частностями.

Лорд Сом:

— Есть прелесть и в подробностях. Меня в восхищенье привела картина голландская, изображающая лавку мясника, а там вся прелесть была в подробностях.

Преподобный отец Опимиан:

— Ничем подобным я не мог бы восхищаться. Меня должно пленить сперва то, что изображено, а уж потом я стану пленяться изображением.

Мистер Шпатель:

— Боюсь, сэр, как и все, мы впадаем в крайности, когда речь заходит о любимом нашем предмете, так и вы считаете, что греческая живопись лишь выигрывала, не имея перспективы, а музыка греческая выигрывала, не имея гармонии.

Преподобный отец Опимиан:

— Полагаю, и чувства перспективы и чувства гармонии вполне доставало им при простоте, свойственной их музыке и живописи в той же точно мере, как скульптуре их и поэзии.

Лорд Сом:

— А вы как полагаете, мистер Мак-Мусс?

Мистер Мак-Мусс:

— Я полагаю, неплохо бы опрокинуть вот эту бутылочку.

Лорд Сом:

— Я справлялся о вашем мнении касательно перспективы греческой.

Мистер Мак-Мусс:

— Господи, да я того мнения, что бутыль издали кажется меньше, чем она же оказывается вблизи, и я предпочитаю видеть ее крупным предметом на переднем плане.

Лорд Сом:

— Я часто удивлялся, отчего господин, подобно вам наделенный способностью рассуждать обо всем на свете, столь тщательно уклоняется от всяческих рассуждений.

Мистер Мак-Мусс:

— Это я после обеда, ваше сиятельство, после обеда. С утра я потею над серьезными делами до того, что иной раз даже голова разболится, правда, она, слава богу, редко у меня болит. А после обеда я люблю раздавить бутылочку и болтаю всякий вздор, самому Джеку из Дувра впору.

Лорд Сом:

— Джек из Дувра? А кто это?

Мистер Мак-Мусс:

— Это был такой парень, который все ездил по свету и хотел найти дурака еще хуже себя, да так и не нашел[328][329].

Преподобный отец Опимиан:

— В странные он жил времена. Ныне бы он сразу напал на убежденного трезвенника либо на поборника десятичной монетной системы или всеобщего обучения или на мастера проводить конкурсные испытания, который не позволит извозчику спустить бочку в погреб, покуда тот не представит ему математического обоснования этого своего действия.

Мистер Мак-Мусс:

— Ну, это все глупость докучливая. А Джек искал глупости забавной, глупости совершеннейшей, которая бы «сводила с ума»[330], хоть и глупость, а была бы веселой и мудрой. Он не искал просто набитого дурака, в каких никогда не было недостатка. Он искал такого дурака, такого шута, каким может стать разве очень умный человек — шута Шекспирова[331][332].

Преподобный отец Опимиан:

— А, тогда бы, сколь он ни ездил, он и сейчас вернулся бы ни с чем.

Мистер Мак-Мусс:

— Убежденный трезвенник! Ну и ну! Да это же истинный Heautontimorumenos[333][334], который сам себя терзает, подымая на пиру заздравную чашу, полную воды. За дурь бы его только пожалеть, но противна нетерпимость! И наслаждался бы своим питьем — но ему надо еще отнять у меня мое. Нет тирана злее, чем преобразователь нравов. Я пью за то, чтоб его самого преобразовали!

Мистер Грилл:

— Он как факир Бабабек, который сидел на стуле, утыканном гвоздями pour avoir de la consideration[335][336]. Но тот хоть от других этого не требовал. Хочешь привлекать внимание к своей особе, сам и сиди на гвоздях. Пусть бы эти надоеды сами пили воду — им бы никто слова не сказал.

Преподобный отец Опимиан:

— Знаете, сэр, если самый большой дурак тот, кто больше всех владеет искусством всех дурачить, то достойнейшим другом Джека из Дувра можно считать того, кто всюду сует свой нос, кто полвека целых был шутом на обширнейшей арене, которую сам он именует наукой о нравственности и политике, но которая на самом деле загромождена всякой всячиной, когда-либо занимавшей досужие людские умы.

Лорд Сом:

— Я знаю, в кого вы метите. Но он по-своему великий человек и сделал много доброго[337].

Преподобный отец Опимиан:

— Он способствовал многим переменам. К добру ли, ко злу — еще неизвестно. Я позабыл, что он друг вашему сиятельству. Прошу простить меня и пью его здоровье.

Лорд Сом:

— О, ради бога не просите у меня прощенья. Никогда я не допущу, чтобы мои дружеские склонности, предпочтенья и вкусы влияли хоть чуть-чуть на чью бы то ни было свободу слова. Многие подобно вам считают его Джеком из Дувра в нравственности и политике. И пусть. Время еще поставит его на достойное место.

Мистер Мак-Мусс:

— Я хочу только одно заметить об этом достойном муже, что Джек из Дувра вовсе ему не чета. Ибо есть одна истинная, всеобщая наука и одна великая прорицательница La Dive Bouteille[338][339].

Мистер Грилл:

— Мистер Мифасоль, вы предлагаете для нашей Аристофановой комедии музыку не вполне греческую.

Мистер Мифасоль:

— Да, сэр, я старался выбирать то, что более в нашем вкусе.

Мистер Шпатель:

— Я тоже предлагаю вам живопись не вполне греческую. Я позволил себе учесть законы перспективы.

Преподобный отец Опимиан:

— И для Аристофана в Лондоне все это совершенно подходит.