Томас Пикок – Аббатство кошмаров. Усадьба Грилла (страница 26)

И крики нетерпенья. К нему посланцы между тем Наведались и тут же всем Поведали спеша: «Сидел он молча у стола, И словно вечность из угла Глядела не дыша. Мы речь держали. Он молчал. И вновь наш голос прозвучал И замер в тишине. Мы подошли, и в тот же миг Всяк тайну страшную постиг: Он в дальней стороне. Прекрасным сражены концом И в восхищении немом Застыли мы тогда: Нет, ваш любимец-острослов Уж не откликнется на зов И не придет сюда. Да, смерть пришла в тот самый час, Когда на сцене, здесь, для вас, Должны сыграть конец. Казалось, что едва-едва Звучат прощальные слова, Но нет, молчал творец. Тот ливень — провозвестник слез! Веселье он от нас унес, Так пусть же стихнет молвь! У погребального костра Собраться нам пришла пора, А завтра — пьеса вновь!»

Преподобный отец Опимиан:

— Прелестная выдумка.

Мистер Принс:

— Если бы выдумка. Сверхъестественное здесь — только сон. Прочее весьма вероятно; я же даже и сон расположен считать истинным.

Преподобный отец Опимиан:

— Вы решились непременно примирить и связать мир мечты с миром существенным.

Мистер Принс:

— Я предан миру мечты. Блуждать мыслию среди образов прошлого или возможного, а порой и невозможного — любимое мое занятие.

Преподобный отец Опимиан:

— Разумеется, многое в мире существенном претит чувствительным и утонченным умам. Но никто из моих знакомцев не имеет меньше оснований на него сетовать, нежели вы. Вы окружены приятностями, и вам есть чем потешить взор и занять досуг.

Мистер Принс:

— На собственную мою жизнь я не сетую. Я жалуюсь на мир, который наблюдаю сквозь «бойницы уединенья»[272]. Я не могу, как некий бог Эпикура, по словам Цицерона, «целую вечность быть довольным тем, как ему хорошо»[273]. С мучительной тоской гляжу я на бедность и преступление; на изнурительный, неблагодарный, бесплодный труд, губящий ясную пору детства и женскую молодость: «на всякие угнетения, какие делаются под солнцем»[274].

Преподобный отец Опимиан:

— Совершенно вас понимаю; но в мире есть и много доброго. Больше доброго, нежели злого, я в этом убежден.

Они непременно углубились бы в обсуждение предмета, когда бы часы не прозвонили им на второй завтрак.

К вечеру того дня молодая красавица уже вполне оправилась и смогла присоединиться к собравшейся в гостиной небольшой компании, включавшей, как и прежде, мистера Принса, мистера Грилла, доктора Беллоида и преподобного отца Опимиана. Ей представили мистера Принса. Она расточала хвалы нежной заботливости сестер и выразила желание послушать их музыку. Желание ее было тотчас удовлетворено. Она слушала с удовольствием и, хотя еще и не вполне окрепла, не удержалась и стала подпевать, когда пели гимн святой Катарине.

Но вот они ушли, и она тоже откланялась.

Преподобный отец Опимиан:

— Полагаю, древние латинские слова эти — подлинные монашеские стихи, такими они кажутся.

Мистер Принс:

— Да. И положены на старую музыку.

Доктор Беллоид:

— Что-то в этом гимне весьма возвышает и трогает душу. Неудивительно, что в наш век, когда музыку и поэзию ценят выше других искусств, мы все более склонны восхищаться старинными формами культа католического. Пристрастие к старой религии ныне объясняется не столько убеждением, сколько поэтическим чувством; оно рождает приверженцев; но новоиспеченная эта набожность весьма отлична от того, что по внешности она напоминает.

Преподобный отец Опимиан:

— Это, как нередко имел я случай заметить и как подтвердит мой юный друг, одна из форм любви к идеальной красоте, которая, не будучи сама по себе религией, впечатляет живое воображение и часто бывает похожа на подлинную веру.

Мистер Принс:

— Одним из правоверных приверженцев церкви был английский поэт, который пел Пречистой Деве:

Твой образ стал земным. Но каждый перед ним, Заблудший, не забыт, лишь преклонит колени Пред лучезарной Силой — нет в ней даже тени. Все, что вошло в Тебя, все обрело покой: И матери любовь с девичьей чистотой, И дух и плоть, и горнее с земным[275][276].

Преподобный отец Опимиан: