Томас Моррис – Убийство на вокзале. Сенсационная история раскрытия одного из самых сложных дел 19 века (страница 39)
Самым странным в этой истории было то, что последнее алиби Моана оказалось правдивым. И его друг на Кэпл-стрит, и хирург Уайт подтвердили его слова; даже мистер Кеммис, которому показали копию протокола, признал, что его показания «похожи на правду». Так почему же он солгал? Королевский адвокат предположил, что Моан «счел, что идеальное алиби, полностью покрывающее весь вечер, предпочтительнее, чем заявление о том, что его вообще не было дома». Возможно, это было еще одним проявлением беспокойства бывшего клерка, которому перспектива оказаться в числе подозреваемых казалась слишком невыносимой. Моан думал, что убедить жену и приемных детей солгать ради него – простейший способ избежать лишнего стресса, однако, когда обман был раскрыт, это обернулось против него. Моан еще некоторое время оставался под наблюдением, однако последующие события однозначно показали, что к убийству мистера Литтла он отношения не имел.
Моана, потерявшего работу, выселили из служебной квартиры – для человека, у которого на иждивении было несколько человек, а также отсутствовали другие источники дохода, это стало катастрофой. И то, что он, оставшись без работы, скатился в нищету, стало окончательным доказательством его невиновности.
Часть 3
Подозреваемый
12
Суббота, 14 февраля 1857 года
92-й день расследования убийства
Через несколько месяцев после убийства в Бродстоне дублинский корреспондент английского журнала рассказал о недавнем посещении места преступления:
«Здание, в котором был убит мистер Литтл, расположено на конечной станции Мидлендской железной дороги и Королевского канала. Архитектурный облик этого гранитного строения с небольшим количеством окон одновременно мрачен и красив, а его незамысловатая массивность наводит на мысль об огромной усыпальнице. Внутреннее устройство вокзала выполнено в обычном для больших железнодорожных зданий стиле. Винтовая каменная лестница ведет в коридор, проходящий по верхнему этажу. Повернув направо после подъема по лестнице, посетитель минует три или четыре комнаты по обеим сторонам и видит навесной замок на последней двери по правую руку от него. Открыв дверь, он попадает в помещение размером примерно четырнадцать на двенадцать футов. Дневной свет проникает туда из двух окон. На полу, точно на том месте, где был обнаружен труп убитого, расстелена большая циновка [19]. На ней виднеются большие черные пятна, в которых наметанный глаз сразу же распознает человеческую кровь. Также на циновке и на полу валяются разорванные и растоптанные конверты, адресованные различным должностным лицам железной дороги. В комнате не подметено и не убрано».
Навесной замок, выброшенные конверты, пыльный пол – все это создает картину запустения, как будто работодатели Джорджа Литтла решили, что его насильственную смерть можно выкинуть из памяти, заперев за крепкой дубовой дверью.
Для читателя тех лет описание заброшенного офиса имело метафорическое значение. Родственники мистера Литтла не получили помощи от властей, и теперь мир казался равнодушным к их беде. Несмотря на поддержку таких известных людей, как лорд-мэр и пивоваренный магнат Бенджамин Гиннесс, благотворительный призыв к сбору средств принес разочаровывающие £1 300. Первоначальная цель состояла в том, чтобы гарантировать Литтлам годовой доход в размере 100 фунтов стерлингов – примерно столько мог бы зарабатывать опытный клерк, но в итоге они получали менее 80 фунтов стерлингов в год – достаточно, чтобы не скатиться в нищету, однако на комфорт рассчитывать не приходилось. Многие считали, что обеспечение финансовой безопасности Литтлов – это моральная обязанность директоров железнодорожной компании. Их взнос в размере 200 фунтов стерлингов был воспринят как оскорбление памяти преданного сотрудника, отдавшего жизнь при исполнении служебных обязанностей, и жалкая подачка со стороны организации с годовым оборотом более 150 тысяч фунтов стерлингов.
У других дублинцев тоже были причины чувствовать себя обманутыми. Несмотря на бедность, тесноту и мелкое воровство, город всегда казался им безопасным; это не Лондон, по улицам которого рыскали преступники, только и ждущие возможности перерезать горло, задушить или отравить кого-нибудь средь бела дня. Провал полицейского расследования означал не только то, что убийца все еще на свободе. Он говорил о том, что правительство не справилось со своей первостепенной обязанностью – обеспечить безопасность граждан.
С точки зрения общественности дело было закрыто. Любые разговору на эту тему сводились не к обсуждению дальнейших действий, а к попытке объяснить, что именно было сделано неправильно и кто в этом виноват. «То, что все расследование велось совершенно неправильно, не вызывает ни малейших сомнений, – говорилось в одной из редакционных статей, – и при ретроспективном взгляде на это дело мы удивляемся некомпетентности, продемонстрированной должностными лицами». Администрация Дублинского замка хранила настороженное молчание, видимо, надеясь, что чем меньше будет сказано по этому поводу, тем быстрее эта тема будет забыта. Спустя несколько недель после публичного вмешательства в это дело генеральный секретарь Эдвард Хорсман потерял к нему всякий интерес. В конце января, когда полиция прислала ему досье по расследованию, он ответил из своего загородного дома в Нортгемптоншире, что находился в двухстах милях от Дублина, одним предложением: «У меня нет никаких замечаний по этим документам».
Присутствие большого количества полицейских на вокзале осталось в прошлом. Констебли с блокнотами, которые неделями напролет приставали к пассажирам и персоналу, путались под ногами у носильщиков и задерживали спешащих на деловые встречи бизнесменов, теперь были заняты другими делами. Тем не менее, хотя на вокзале и редко встречались люди в униформе, полиция там все же присутствовала: сотрудники в штатском по-прежнему днем и ночью ходили за несколькими железнодорожниками. Конфиденциальная записка, написанная Августом Гаем 14 февраля, дает некоторое представление о том, какого рода информацию собирали его шпионы:
«Я хочу сообщить, что Бернард Ганнинг не выходил из дома после окончания рабочего дня с 7-го числа до 10-го, когда покинул свой дом в 19:30 и отправился на Рэтмайнс-террас, дом 5, где пробыл час с четвертью. Мотив его визита мне пока выяснить не удалось. Затем он отправился в таверну по адресу Рэтмайнс-роуд, дом 69, пробыл там полчаса и вышел в сопровождении женщины: вдвоем они направились в отель «Кларенс» на набережной Веллингтона, дом 6. Сорок минут спустя Ганнинг вышел и вернулся к себе домой в 23:30».
Была ли у них тайная любовная связь? Если и была, полиция этим не заинтересовалась. В конце концов, они пытались поймать убийцу, а не ловеласа. Детективам нужны были доказательства того, что у Ганнинга водились кучи золотых соверенов или что он пытался избавиться от испачканной кровью одежды. Вместо этого им удалось лишь предположить, что он изменял жене.
Стоимость этой операции, по всей видимости, была астрономической. Даже кассир Уильям Чемберлен, которого перед Рождеством фактически исключили из числа подозреваемых, оставался под наблюдением до середины февраля. Вторжение в частную жизнь Бернарда Ганнинга было еще более продолжительным: суперинтендант Гай продолжал еженедельно отчитываться о его передвижениях в течение полугода после начала расследования. Так, 26 апреля он записал подробности нескольких безобидных, на первый взгляд, вылазок Ганнинга после работы: в дом члена городского совета, в джентльменский клуб, в респектабельный бар при гостинице. В двух случаях сотрудники под прикрытием следовали за ним домой уже после часа ночи, по поводу чего полковник Браун написал на полях: «Похоже, он очень поздно ложится спать».
Любопытно, что это последний подобный отчет, сохранившийся в архивах. Сколько еще продолжалась слежка, можно только догадываться, но неожиданный пробел в документах позволяет предположить, что расследование было приостановлено в мае 1857 года, через полгода после его начала. Тема убийства Джорджа Литтла не упоминалась в газетах с марта, когда один из ирландских депутатов объявил о своем намерении поднять этот вопрос в парламенте. По тем или иным причинам он так и не выполнил этого обещания. К этому времени внимание общественности было сосредоточено на еще одном сенсационном деле об убийстве, что захватило всю страну: Мадлен Смит, двадцатидвухлетняя девушка из богатой семьи из Глазго, обвинялась в убийстве своего любовника Пьера Эмиля ЛАнжелье. В ее истории были все элементы, способные взволновать викторианскую публику: запретная любовь, шантаж, отравление мышьяком, не говоря уже о тайнике со скандальными любовными письмами. Между тем в конце июня, когда мисс Смит томилась в тюрьме в ожидании суда, сенсационная новость из Дублина вновь привела к тому, что все заговорили о Джордже Литтле и Бродстоне.
Томас Кеммис находился в своем доме на Килдэр-стрит рано утром в среду, 24 июня, когда в комнату вошел один из слуг и сообщил, что к нему пришел посетитель. Королевский адвокат никого не ждал и понял, что в ситуации есть что-то необычное, как только человека провели к нему в кабинет. Женщина, севшая напротив него, была ему незнакома: сорок с небольшим, довольно плотного телосложения и одета так нарядно, как только позволял ее скудный доход. Внешне она была похожа на жену лавочника или рабочего – представительницу класса, который в то время называли трудовой беднотой Дублина. Но первое, на что обратил внимание мистер Кеммис, – это не одежда и не акцент, а то, как тряслись ее руки и метались по комнате глаза. Он сразу понял, что она хочет сообщить ему о чем-то очень важном, о чем-то, что причиняет ей сильное беспокойство.