Томас Майер – Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить (страница 59)

Америке казалось, что Мастерс и Джонсон извлекли важный урок из собственной совместной жизни. Их безмятежный тон и воодушевляющий посыл создавали о них впечатление как о паре, нашедшей свое счастье в браке и готовой учить собственным примером.

Билл и Джини отдыхали с четой Шепли. Они встречались по вечерам, и это были те редкие случаи, когда слава и известность не имели значения. Они часто приезжали в дом Пегги и Итана Шепли в Кингсбери, неподалеку от Университета Вашингтона, либо Шепли навещали Мастерсов на Уорсон-Роуд в Ладью. «Они часто бывали у нас, – вспоминала Пегги Шепли. – Благодаря нам они иногда могли провести вечер без посторонних, с теми, кто им нравился. И мы часто собирались».

Пегги Шепли впервые увидела их как пару вскоре после свадьбы, когда они сидели рядом у нее в гостиной. Оба, казалось, стремились заручиться одобрением Итана, председателя их фонда, чье мнение они ценили и уважали. При этом Билл сидел возле Джини неподвижно, и смотрелись они довольно неуклюже. «Они уселись друг к другу вплотную, но не интимно, а будто им мало места, – рассказывала Пегги. – Билл Мастерс был лишен романтичности. Я не видела в нем романтика. Я видела в нем клинициста».

При всем своем очаровании Джини Джонсон казалась одинокой, ей будто не хватало близкого друга. Странное сочетание известности и секретности, окружавшее клинику, создавало трудности для любого социального взаимодействия, подталкивало к подозрительности. «Она была очень острожной, вынужденно осторожной, – объясняла Пегги. – Она не знала, кто именно пытается что-то разнюхать». Джини на пятом десятке все еще была привлекательной для мужчин, и женщины по-прежнему видели в ней угрозу. В узких кругах Сент-Луиса среди женщин ходили слухи о разводе Билла, некоторые даже знали Либби Мастерс лично, так что было заранее решено не водить дружбу с Джини. Джонсон была одной из самых известных личностей Сент-Луиса, хоть и не походила на остальных женщин. Мало кто из ее послевоенного поколения работал всю свою взрослую жизнь, и уж точно никто в открытую не разбирался со щекотливыми вопросами секса.

Чрезвычайное признание, которое она получила за работу с Мастерсом, заставило ее чувствовать себя звездой, но ей неизменно казалось, что она этого не достойна. Спустя почти 20 лет Джонсон должна была наконец закончить то, ради чего вообще подалась в Университет Вашингтона, – получить диплом. «Когда мне аплодировали или просили автограф за все время работы в этой сфере [сексуальной терапии], я каждый раз смущалась», – признавалась она. Много лет она хотела получить докторскую степень, говорила с Эмили Мадд, одной из самых преданных своих союзниц, начавшей семейное консультирование в Филадельфии еще в 1930-х и тоже без ученой степени. Мадд, которая наконец защитилась в Пенсильванском университете, предложила Джонсон помощь в зачислении именно туда, с учетом всех ее профессиональных достижений. Но Мастерс сразу отмел эту идею. Она так часто говорила об учебе, что коллеги стали сомневаться в ее преданности делу. Некоторые понимали, что за ее сияющим публичным обликом стоит чувство неполноценности, и догадывались, насколько сильно муж ограничивает ее. «Джини очень переживала, что у нее нет диплома об образовании – это было ее больное место, – вспоминала Джун Доббс Баттс. – Билл был тем еще шовинистом. Если бы он помог Джини вернуться к учебе, он принес бы ей гораздо больше пользы, потому что ей этого действительно не хватало».

Несмотря на публичные выказывания о важности профессиональной подготовки для сексуальных терапевтов, Мастерс игнорировал любые указания на отсутствие образования у его напарницы и лишь подчеркивал ее достижения. «В данном случае профильная подготовка не принципиальна, – настаивал он. – Нет такой дисциплины, которая была бы жизненно важна для работы над программой». Даже те, кто поначалу выражали сомнения – например Пол Гебхард из Института Кинси, – признавали ее профессиональные достижения в создании успешной терапевтической методики Мастерса и Джонсон. На одном из летних семинаров Пол Гебхард присутствовал на стандартной лекции Мастерса по физиологии секса. Потом пришла очередь Джонсон рассказывать об их сексуальной терапии, а Мастерс вышел из зала. «Некоторые ее презентации очень вписывались в культурный климат того времени, так что она была весьма популярной, – вспоминал Гебхард, несколько удивленный поведением Мастерса – не враждебным, но и не товарищеским. – Билл не намеревался возвращаться к аудитории и думать о том, какое количество названий люди придумывают для пениса. Он не осуждал этого, но участвовать не собирался, потому что не воспринимал это как науку».

Наконец, Гебхард спросил Мастерса, почему он не остался на ту часть презентации, которую проводила его жена.

– Не мой конек. Это дело Джини, а не мое, – ответил Мастерс. – Я исследователь, меня интересует физическое поведение. А работа над отношением к сексу мне неинтересна.

По мере того как развивался их брак, Джини все больше обижалась на Билла за непонимание того, как много значит для нее диплом. Мастерс ей отечески возражал, выбирая выражения максимально аккуратно, чтобы не провоцировать ссору. Он соглашался на все, что она пожелает, – сделать ремонт, переехать в другой дом, дать ей в клинике кабинет побольше, – лишь бы только все оставалось как есть. «Он играл на мне как на музыкальном инструменте», – вспоминала она. В текстах Мастерса и Джонсон часто звучал призыв к большей эмоциональной отдаче в отношениях – к тому, что секс без любви может быть неполноценным, – и это наверняка отражало ее собственные переживания. Журналисты, расспрашивавшие их о браке, с удивлением обнаруживали, что ни он, ни она не могли вспомнить, в какой именно момент они захотели пожениться.

Неумение Билла общаться и расслабляться, чтобы отдохнуть от постоянных жестких условий работы, после свадьбы стало для Джини еще очевиднее. Ее огорчало, что у них мало друзей, а его это вполне устраивало. В Сент-Луисе был Итан Шепли, он почитал за честь быть «лучшим другом» Билла, но, по словам Пегги Шепли, у них было мало общего за пределами фонда: «Мне кажется, именно поэтому они были постоянно погружены в исследования. Работа, а не отношения, приносила им обоим удовлетворение».

Семейная жизнь Мастерса и Джонсон состояла из контрастов. Если ей нравилась музыка и изящные искусства, то он предпочитал телевидение и профессиональный американский футбол. На видном месте у них висела большая яркая абстрактная картина, на которой была изображена жесткая игра и врезающиеся друг в друга игроки в шлемах. «Прямо слышно было, как ломаются кости, – вспоминала Джун Доббс Баттс, которая побывала в гостях у Мастерса и Джонсон, когда только пришла работать. – Я сказала: “Боже, этот художник, кажется, не любит футбол”. Мастерс гордо и дерзко улыбнулся и ответил: “Моя любимая картина!”»

Футбол и его примитивные приемы взывали к мужским инстинктам Билла. Посещение воскресных игр или просмотр трансляций вечерних матчей по понедельникам был одним из любимых занятий в его жизни. «Он как-то пошутил, что когда у них появляется время на любовные игры, то он включает футбол, а Джини идет спать», – вспоминала Баттс. Его любовь к футболу подогревала его интерес к чете Уилкинсон, одной из семей, с которыми Мастерс и Джонсон поддерживали контакт. Много лет Бад Уилкинсон, удостоившийся места в Зале славы, тренировал футбольную команду Университета Оклахомы. Красивый, кудрявый, бывший квотербек, Уилкинсон в 1965 году начал работать на АВС в качестве комментатора еженедельных матчей между колледжами. В 1978 году он с триумфом вернулся на место тренера в St. Louis Cardinals, любимую местную профессиональную команду Мастерса. В 1975 году Уилкинсон после 37 лет брака развелся со своей супругой Мэри и вскоре женился во второй раз. Перед тем как вместе со второй женой Донной он переехал в Сент-Луис, Мастерсы позвонили им по наущению общих знакомых. «Мы пообедали вместе, и с этого началась наша долгая дружба, – вспоминала Донна Уилкинсон. – Билл приезжал, смотрел с Бадом футбол. С ними было классно дружить, очень комфортно, они были людьми рассудительными и всегда готовыми поддержать». Билл и Джини в итоге пригласили Донну в совет директоров своего фонда, как поступали и с остальными друзьями. Хотя Донна мало понимала и в медицине, и в психотерапии, она с радостью согласилась. Уилкинсоны поселились в Сент-Луисе, хотя Бад и недолго тренировал Cardinals. Меньше чем через два сезона по итогам девяти побед и двадцати поражений, команда бесцеремонно уволила Уилкинсона. Несмотря на такое публичное унижение, Джини продолжала дружить с Донной и с удовольствием встречалась с нею в компании их мужей. На Рождество Джини давала маленькие концерты, как когда-то перед военнослужащими во время войны. «Мы иногда устраивали песенные вечеринки, они мне очень нравились, потому что у Джини был замечательный голос, – объясняла Донна. – Мой муж тоже любил петь, так что было здорово». Уилкинсоны любили общество Джини, но к Мастерсу они относились неоднозначно. «Джини была такой легкой, теплой, дружелюбной, а Билл – более сдержанным, – рассказывала Донна. – Он не любил пустую болтовню». При каждой встрече Мастерс желал говорить только о футболе и приставал к «тренеру Уилкинсону» с расспросами о прошедшей и предстоящей игре. «Бад от него просто устал, – признавалась Донна. – Билл считал, что он сам мог бы быть тренером». Однажды Донна болтала с Джини по телефону, и вдруг трубку взял Билл и попросил пригласить к телефону мужа. Ясное дело, он хотел поговорить о футболе. Услышав реплики супруги, Бад Уилкинсон изобразил ужас. Он стал отмахиваться от любого разговора с Биллом Мастерсом об игре.