Томас Лиготти – Ноктуарий. Театр гротеска (страница 79)

Мои фальшивые и нереальные художественные работы были лишь свидетельством того, что я приготовил с помощью своего разума или воображения, иными словами, бессмысленными выдумками, которые лишь мешают работать нашим чувствам. Я верил, что эти творения в некотором смысле отражают природу моей личности или души, но на самом деле они отражали лишь больное и бесполезное желание что-то делать и кем-то быть, но результат подобного желания всегда оказывается фальшивым и нереальным. Как и все остальное на свете, оно оживлено той же самой всепроникающей тенью, вседвижущей тьмой, которую я благодаря агонии желудочного расстройства теперь мог воспринимать непосредственно своими органами чувств без вмешательства воображаемого разума или воображаемой личности.

Признаюсь – перед моим физическим коллапсом в картинной галерее я испытал коллапс психический, нелепый и иллюзорный, хоть тогда и казавшийся реальным, вызванный тем холодным приемом, который оказали моим художественным опытам посетители, пришедшие на открытие первой выставки. Мои работы казались им провальными, никчемными даже по меркам фальшиво-нереального мира искусства. Всем своим нутром ощутил я провал собственных чаяний. Я хотел стать художником, но посетители выставки видели мою явную неудачу в этой ипостаси. Душевный кризис спровоцировал физический сбой – и коллапс моего тела в корчах адских желудочных мук. Мое сознание и ощущение себя как личности разрушились, продолжали работать лишь физические органы чувств, благодаря которым я впервые получил шанс напрямую ощутить ту бездну сущности, которой и являются эта тень, эта тьма, что питала мое бредовое желание добиться успеха, что-то создать и кем-то стать, и оживляла мое тело в меру этого желания, как и все тела в мире. И то, что я узрел посредством органов чувств, – тень, которая обитает внутри всего вокруг, вседвижущую тьму – было столь ужасно, что мне показалось, будто я сейчас прекращу существовать. В некотором смысле, из-за того, как теперь действовали мои чувства, особенно зрение, тот я, что существовал до обморока, действительно умер – и родился новый я, с иным зрением и иным слухом. Без вмешательства сознания и воображения, всех этих бессмысленных, грезящих аспектов моей души и личности, я был вынужден видеть все сущее сквозь призму тени, их наполняющей и оживляющей. И это было невыразимо ужасно – настолько, что никакими словами не обрисовать.

Вопреки своему последнему заявлению Гроссфогель продолжал расписывать нам, вынужденным изрядно раскошелиться ради этого спектакля, как ужасен теперь мир, встающий пред его глазами, как омерзительно его собственное тело, терзаемое желудочными муками, и как печальна участь того, кто видит мир под таким углом. Гроссфогель был уверен в том, что умирает, несмотря на все предпринятые в больнице меры к его спасению, и что для спасения ему нужно дать умереть своему «я» – душе, личности, сознанию, – окончательно и бесповоротно. Это непременное условие, заявил он, подвигло его тело к «метаморфическому исцелению». Через пару часов, заявил нам Гроссфогель, он более не испытывал острых болей в животе, вгоняющих в обморок, и более того – он стал способен выносить свою способность прозревать «движущую тьму во всем сущем». Поскольку личность, бывшая Гроссфогелем, сгинула без остатка, тело стало существовать в качестве «успешного организма», который не тревожат фиктивные искания ложного разума и фальшивой, нереальной личности. Как он сам выразился – я больше не был у «я» в заложниках. Мы, сидящие в комнате, ныне видим перед собой, заявил он, тело Гроссфогеля, вещающее голосом Гроссфогеля и пользующееся его нервной системой, но без участия «выдуманного персонажа», известного как Гроссфогель. Каждое слово, сказанное им отныне, и каждое его действие – чистая эманация той силы, что движет всеми нами, но если мы хотим познать ее и при этом остаться в живых, нам нужно пережить опыт, схожий с экс-гроссфогелевским. С поистине кладбищенским спокойствием отметил он, что ни в коей мере не выбирал свой особый путь к исцелению – да и никто бы такое не выбрал добровольно. Какие бы страдания ни причиняли нам сознание и личность, мы не в силах отвергнуть их существование. Какими бы фальшивыми и нереальными были эти аспекты, люди лелеют их, не желая принять очевидность того, что они – всего лишь тела, живущие благодаря движениям некой бессознательной, бездушной и обезличенной силы, которую он называл «эта тень, эта тьма». Однако, подчеркнул Гроссфогель, именно эту реальность он вынужден был принять, чтобы его тело существовало дальше и стало «успешным организмом».

– Вопрос физического выживания, не более того, – сказал он. – Вот что вы должны все понять. Любой из вас способен на такое преображение.

Пресловутое метаморфическое исцеление, уничтожившее Гроссфогеля-личность и вознесшее Гроссфогеля-тело, прошло настолько успешно, заверял экс-художник своих зрителей, что поначалу он провел долгое время в разъездах на дешевых междугородных автобусах, возивших его на большие расстояния вдоль и поперек страны. Теперь он мог наблюдать за разными людьми, местами и вещами при помощи своего нового зрения, способного увидеть тень, проникающую в них, и тьму, их оживляющую, так как более он не был рабом ложных концепций, созданных разумом или воображением – эти препятствующие механизмы полностью удалили из его системы – и не пребывал в плену ложного представления о том, что хоть кто-то или что-то в мире обладает душой или сознанием. Куда бы Гроссфогель не направлялся, везде он наблюдал одно и то же зрелище, которое раньше почти до смерти его напугало.

– Я стал способен познавать мир напрямую, органами чувств, – вел речь дальше Гроссфогель. – И своим телом я узрел то, к чему были глухи сознание и воображение во время моей неудачной карьеры художника. Всюду, где бывал, я наблюдал, как всепроникающая тень, вседвижущая тьма используют наш мир. И поскольку у этой тени, у этой тьмы, нет ничего своего – нет иного способа существования, кроме как в виде оживляющей силы или энергии, – то и у нас, точно так же, есть лишь тела – и ничего сверх. Причем природа тел неважна, они могут состоять из органики, как у нас, или из чего-то иного, как где-то еще, могут быть человеческими или любыми другими; все одно это туши без души, без разума, без личности. Потому-то эта тень, эта тьма использует наш мир – получая то, что ей самой нужно для благоденствия. У нее нет ничего, кроме активирующей энергии, а мы – ничто, если не брать в расчет наши тела. Вот почему эта тень, эта тьма понуждает к инаковости все сущее, искажает бытие, извращает действия. Без всепроникающей тени, без вседвижущей тьмы во всем, тела и вещи были бы всего-навсего тем, чем кажутся на первый взгляд – нагромождениями материи без всяких импульсов, без стремления процветать, преуспеть в этом мире; и звалось бы такое положение вещей – вполне по праву, – абсолютным кошмаром. Именно абсолютный кошмар испытал я в больнице, поняв благодаря моим желудочно-кишечным мукам, что не обладаю ни самосознанием, ни воображением, ни душой, ни личностью, что все это – лишь иллюзорные сущности, выдуманные, чтобы защитить людей от осознания своей истинной природы, природы бездушных тел, наполняемых и движимых этой тенью, этой тьмой. Те из нас, кто в какой-то мере представляют собой успешные организмы, включая деятелей искусства, достигают успеха сугубо моторными функциями тела, а не силой личности или души. Вот тут-то моя безоговорочная, чересчур категоричная вера в возможность воображения изменять этот мир и освобождать истину, скрытую в нас, вера в личность и душу, сыграла со мной дурную шутку – я сломался. Моя единственная надежда крылась в метаморфическом исцелении, в принятии истинного уклада, каким бы неприглядным тот ни был – только так я смог бы существовать дальше и, возможно, стать успешным организмом, даже без спасительных миражей о собственной исключительности. В противном случае безумие поглотило бы меня. Поэтому особи, что являлась Гроссфогелем, следовало сгинуть в больнице – ну и черт с ней! – чтобы организм отринул болезнь желудка и прошел множество дорог – не буквально прошел, конечно, а проехал на разных видах транспорта, на дешевых междугородних автобусах, и узрел, как эта тень, эта тьма использует наш телесный мир для обретения благоденствия. Вкусив зрелища сполна, я неизбежно должен был запечатлеть его в какой-нибудь форме, не как духовно обманывавшийся художник-неудачник, но как тело, открывшее правду о движущих механизмах вселенной. И вот сегодня я здесь – и хочу показать вам эту правду, представить ее вам.

Меня, как и всех остальных слушателей, речи Гроссфогеля слегка убаюкали и одновременно слегка взволновали. Завершение долгого монолога (или же фантастического рассказа – словом, чего-то того, чем мне тогда представлялись его слова) почему-то застало меня врасплох, едва ли не перепугало – ведь, казалось, говорить он будет вечно, стоя у столика, накрытого куском ткани, под тусклой лампочкой без абажура. И вот Гроссфогель сдернул покров – наконец-то являя нам то, что было создано им без помощи воображения или сознания, не порывом души, которой, по его словам, у него теперь не было, а опираясь исключительно на телесные органы чувств. Тусклый свет лампочки озарил экспонат, и он предстал перед нами во всей красе. Поначалу никто не отреагировал – ни одобрением, ни гневом. Быть может, наши собственные мысли заглушила затянувшаяся словесная подготовка к зрелищу.