Томас Лиготти – Ноктуарий. Театр гротеска (страница 78)

– Я забираю все, – сообщил он, обводя выставку широким, вежливым жестом. Ни один ее экспонат, кстати, не был продан ни в день открытия, ни за время его отсутствия. – Буду благодарен за любую помощь, – добавил он и стал снимать картины со стен.

Мы пришли ему на выручку, не задавая вопросов (и вообще не говоря ни слова). Вскоре наша команда последовала за Гроссфогелем к его побитому временем фургону, припаркованному снаружи у тротуара. Райнер небрежно сваливал собственные детища в кузов взятой напрокат или же одолженной у кого-то машины – до этого дня, насколько мы помнили, личного транспорта у него не водилось. Сохранность того, что раньше он считал своими лучшими творениями, его явно не беспокоила. Поначалу мадам Анджела сомневалась, присоединиться ли ей к остальным, похоже, все еще думала, как эти картины будут выглядеть в ее кафе, но потом тоже начала помогать остальным, бросая работы в кузов, как мусор, пока галерея не опустела, снова превратившись в обыкновенное помещение под магазин. Художник взгромоздился на водительское место, не глядя на нас, застывших в молчаливом изумлении. Опустив стекло на своей стороне, он окликнул женщину, которая заведовала галереей. Та подошла к фургону и обменялась с ним парой слов; потом Гроссфогель завел мотор и умчал. Вернувшись к нам, она сказала:

– Он еще вернется. Он запланировал новую выставку.

Новость взбудоражила всю нашу немногочисленную общественность – Райнер Гроссфогель после обморока то ли от какой-то неизвестной болезни, то ли приступа из-за своей совершенно неудачной выставки, оказывается, припас козырь в рукаве: он запланировал вторую, самолично очистив склад от первой волны своего посредственного творчества и свалив его в кузов пикапа.

Его новому проекту обеспечила профессиональную рекламу дама, которая держала галерею, и могла заработать на продаже того, что во всех проспектах было громоздко поименовано «плодами радикальной экстра-визионерской фазы провидца с кистью Р. Гроссфогеля». Тем не менее обстоятельства, связанные как с прошлой, так и с грядущей выставкой тут же напустили туману из небылиц и жутковатых слухов. Такой подход вполне отвечал натуре нашего круга сомнительных, если не сказать хитрых личностей художественных и интеллектуальных склонностей – в котором я, нежданно-негаданно для самого себя, оказался в центре внимания. Ведь именно я отвозил Гроссфогеля в больницу после конфуза на выставке и несколько раз бывал в лечебнице, чья загадочная репутация также подливала масла в огонь пересудов. Теперь же она и вовсе выделялась посреди бредового тумана слухов и домыслов, что окружал предстоящую выставку Гроссфогеля. Зашли разговоры об особых процедурах и лекарствах, влиянию которых подвергся художник за свою кратковременную госпитализацию – так объясняли его странное исчезновение и возвращение, а также последующее творческое прозрение. Несомненно, именно эти чаяния, надежды на нечто новое и прорывное от Гроссфогеля, которое в умах некоторых чрезвычайно возбудимых людей обещало выйти за пределы эстетики и даже перейти границы самого художественного выражения, заложили почву тому ощущению, что всех нас, кто пришел на открытие второй выставки, знатно облапошили.

И, говоря прямо, события в галерее в тот вечер ничем не напоминали привычные всем нам открытия выставок – стены и пол помещения остались такими же голыми, как и в тот день, когда Гроссфогель приехал сюда со своим фургоном. Как оказалось, новая экспозиция должна была открыться в миниатюрной каморке в глубине торговой площади. Вход в эту маленькую комнатку, где темноту разгоняла пара-тройка тусклых лампочек, свисавших на проводах с потолка, стоил недешево. В углу, прямо под одним из утлых светильников, стоял накрытый куском ткани стол, под которым что-то вращалось. От него полукругом расходились складные стульчики. Те, кому цена не показалась слишком уж грабительской, а таких было всего десяток с небольшим, заняли их – похоже, нам предстояло увидеть не выставку, а, по всем признакам, какой-то примитивный театр одного актера.

– Что тут, черт возьми, творится? – спрашивала всех мадам Анджела, сидевшая позади меня. Когда оказалось, что никто ничего не знает, она подалась ко мне со словами: – Что еще затеял Гроссфогель? Слышала, что после своей госпитализации он постоянно сидит на препаратах.

Тем не менее наш художник, похоже, пребывал в ясном уме и твердой памяти, когда минуту-другую спустя прошел между кое-как расставленными стульями и встал у накрытого тканью стола, над которым качалась тускло горящая лампочка. В тесноте каморки Гроссфогель, мужчина, как уже было подмечено, крупный, смотрелся почти великаном – как тогда, в отдельной палате на казенном матрасе. Даже его голос, обыкновенно тихий и слабый, будто бы набрал силу, когда он заговорил с нами.

– Выражаю благодарность всем, кто пришел сегодня, – начал он. – Я не отниму у вас много времени. Всего пару слов, а потом я перейду к показу. Это поистине чудо – то, что я могу стоять здесь сейчас и общаться с вами. Не столь давно, как помните, мне стало плохо в этой самой картинной галерее. Вынужден поделиться с вами природой того нездоровья и его последствиями – я считаю, это важно для должного понимания того, что я вам сегодня продемонстрирую.

По сути, тогда, на открытии выставки, я столкнулся с самым банальным расстройством желудочно-кишечного тракта, пусть даже и серьезно запущенным, подтачивавшим меня изнутри. Долгие годы болезнь коварно развивалась во мне: на одном уровне – в моем теле, на другом – в самом темном аспекте моего существа. Этот инкубационный период совпал с моим страстным желанием творить искусство, то есть желанием делать хоть что-то и стать кем-то значимым, художником; возможно, эти желания и спровоцировали мой недуг. Весь тот период – в сущности, всю мою жизнь, – я стремился создать что-то при помощи своего сознания, создать произведение искусства единственным доступным мне способом (по крайней мере, так я тогда считал), а именно, используя разум или воображение, или мои творческие способности, некую силу или функцию, которую люди обычно называют душой, духом или же собственной личностью. Но тогда, лежа на полу галереи, и позже, уже в больнице, мучаясь жуткой болью в животе, я был сокрушен осознанием того, что ничего, что я мог бы назвать душой или личностью, просто не существует. Все это лишь чепуха и грезы. Страдая от чудовищной рези в желудке, я понял, что располагаю только своим телом, отягощенным лишним весом. И это тело не может ничего творить, но только испытывать физическую боль, и оно может быть только тем, что есть не художником или творцом, а системой из тканей, хрящей и костей, страдающей от расстройства желудочно-кишечного тракта, и все порывы мои, не проистекающие из этого факта, особенно порывы созидательные и творческие, глубоко фальшивы и исконно нереальны. В то же время я почувствовал силу, скрытую за моим горячим желанием порождать что-то, пусть даже нереальные творения искусства, и быть кем-то, пусть даже художником. Проще говоря, я понял, что на самом деле заставляет действовать мое тело. Это осознание сделал не мой разум, не мое воображение, и уж точно не моя душа или личность – все они лишь чушь и грезы. Это осознание пришло ко мне единственным возможным способом, путем самого человеческого тела и его органов физического восприятия. Вот почему мир нечеловеческих тел всегда действует успешнее человеческих. Последним постоянно мешает весь этот вздор о разуме, душе или личности, который мы постоянно придумываем. Мир нечеловеческих тел действует, четко повинуясь командам ужасной силы, что пронизывает все сущее, а она имеет дело лишь с простыми порывами, а не с чушью и грезами, вроде произведений искусства или желания стать художником; в ней нет ничего общего с ложными или нереальными вещами. И потому мир нечеловеческих тел никогда не страдает от подчинения ложным и нереальным желаниям, подобные чувства не имеют к нему отношения и никогда в нем не появляются.

Прежде чем продолжить выступление – разогревающую речь, как я обозвал ее про себя, – Гроссфогель помолчал, оглядывая кружок своих слушателей, сгрудившихся в крошечной подсобке. Его рассказ о своей болезни казался понятным, несмотря на то что отдельные положения его речи на тот момент казались сомнительными, а картина, рисуемая им в целом, не очень-то привлекательной. Однако к словам Гроссфогеля мы отнеслись терпимо – нам казалось, что они подведут нас к следующей, возможно, более интересной фазе пережитых им событий. Все мы подспудно чувствовали, что его опыт не слишком чужд нашему собственному, пусть даже с поправкой на прозрение из-за болезни желудка. Да, мы молчали – едва ли не почтительно, учитывая всю необычность происходящего, а Гроссфогель продолжал говорить, готовя нас к какому-то запланированному им зрелищу.

– Все очень и очень просто, – продолжал он. – Наши тела есть лишь одно из проявлений энергии, побуждающей силы, приводящей в движение все объекты и все тела этого мира, позволяя им существовать такими, какие они есть. Эта движущая сила похожа на тень, но только находится она не снаружи, а внутри всех тел мира. Она проникает везде, наполняет собой все – вседвижущая тьма, сама не обладающая материей, но манипулирующая объектами этого мира, включая также и объекты, что мы зовем нашими телами… Пока я мучился от желудочной хвори в больнице, я, так сказать, спускался в бездну существования, и там чувствовал, как эта тень, эта тьма оживляет мое тело. Я слышал, как она движется не только во мне, но и во всем вокруг меня, так как звук, производимый ей, не был звуком моего тела. То был звук этой тени, этой тьмы – могучий рев живого черного океана, накатывающего на бескрайние берега и неутолимо пожирающего их, звук, ни на что больше не похожий. Ровно так же мне дано было ощутить действие той всепроникающей и вседвижущей силы обонянием, вкусом, осязанием – всеми чувствами, что есть у моего тела. Наконец я открыл глаза – я держал их зажмуренными из-за желудочной боли почти все время, – и понял, что вижу, как все вокруг меня, и тело мое – тоже, приводится в действие всепроникающей тенью, вседвижущей тьмой. С тех пор ничто не казалось мне таким, как прежде. До той ночи я и не подозревал, что нахожусь в беспрерывном прямом контакте с сущностью, которую я называю «эта тень, эта тьма».