Томас Лиготти – Ноктуарий. Театр гротеска (страница 27)
…Кто-то потряс его, и он пробудился – час был очень поздний, за окном в темноте неба висел яркий полумесяц. В камеру вторглись два стражника и обвинитель в клобуке, несший факел. Один из стражей прижал сновидца к полу, другой полез ему под изорванную рубашку и извлек на свет потайное оружие, совсем недавно выточенное из куска камня, вывалившегося из стенной кладки.
– Спокойно, – молвил часовой. – Мы за тобой следили.
Человек, чью голову покрывал клобук, махнул факелом на дверной проем, и стражник вывел пленника, чьи ноги безвольно волочились по черным плитам пола, в коридор.
Из камеры в башне они спустились – по бесчисленным каменным лестницам и длинным освещенным факелами коридорам – в глубокое подземелье замка. Там располагались огромные камеры, и каждую, от холодного земляного пола до высокого, практически неразличимого потолка, занимали невероятные машины. Здесь слышался только стук ледяных капель, срывающихся с вышины, да явственный скрип огромных устройств, иногда сопровождавшийся громкими стонами боли.
Тело узника поместили в аркан и подняли в воздух – кончики пальцев на его ногах едва касались пола. Человек в клобуке оживленно жестикулировал, направляя процесс экзекуции. В перерывах между криками отчаянной агонии пленник пытался снова и снова объяснить палачам, что они ошиблись, что он ни в чем и никогда не был виноват.
– Уверен ли ты в этом? – вопросил человек в клобуке почти что с участием в голосе. – Даже размеры собственной камеры тебе кажутся зыбкими – каждую ночь ты тщательно измеряешь ее. Впрочем, будь я на твоем месте, я поступал бы так же. Нет определенности ни в чем, сын мой. Завтра и я могу оказаться на твоем месте. Правосудие – все, что имеет значение. Без него мы сойдем с ума, и воцарится такая бойня, по окончании коей никто уж не разберет, где истина, а где нет. Прими свое наказание. Поступишь так – спасешь дух свой, ибо принятие есть единственный способ сохранить порядок в мире, где нет никакой определенности. Понимаешь, о чем я говорю? Тебе еще повезло.
Выражение глубокой растерянности появилось на лице заключенного. В его душе, просветленной словами инквизитора, будто шла некая борьба. И хотя палачи не пытали его более, все его тело неестественно выгнулось. Испустив протяжный непрерывный вопль, пленник обмяк, потеряв сознание.
– Приведите его в чувство, – велел человек в клобуке.
Стражи принялись исполнять этот приказ, но обвисшее в аркане тело не отвечало на их попытки. Мятежный дух вырвался из их плена, отныне раз и навсегда освобожденный от нужды мерить шагами камеру, канувший в безграничные чертоги небытия.
Новые лица города
Поговорим о городе-самозванце.
Туда никто никогда не попадает намеренно. Истинный пункт назначения всегда оказывается где-то еще. Только ближе к завершению этого странного путешествия у вас могут вдруг возникнуть подозрения. С этого момента ничего нельзя принимать на веру.
Хотя придираться к чему-то вроде бы неразумно. Если вашей целью был большой мегаполис, все черты такового вы, к своему удовольствию, обнаружите – его чудесные памятники прекрасно видны на фоне светлого неба, разноцветные сады нежатся в теплом дыхании дня.
Но с приходом сумерек начинаются странности. Сначала вы замечаете, что стемнело слишком рано. Потом – недоумеваете, как ночь может длиться так долго. Удушливые ее часы вы коротаете, вслушиваясь в странные звуки, каким-то образом подолгу не дающие вам уснуть.
Проснувшись на следующее утро, вы можете обнаружить, что буквально со вчерашнего вечера время года кардинально изменилось. Мгла укутает силуэты небоскребов бледной небесной завесой – их очертания будут казаться вам размытыми. На самом деле никаких высотных зданий больше нет.
Сквозь густой, застойный туман проступят черты истинного лица города-самозванца: однообразные, побитые временем постройки, загромоздившие улицы, которые хаотично петляют, как бороздки между фрагментами пазла. Дотрагиваться до стен домов здесь не стоит – ведь они могут вполне оказаться сделанными не из камня и дерева, а из разлагающейся плоти, что станет отслаиваться и опадать струпьями при малейшем касании.
Некоторые из этих сооружений представляют собой лишь фасады, подпертые несколькими гниющими досками. Другие предлагают фальшивые интерьеры – грубые скетчи, намалеванные там, где у домов должны быть окна. Если вам посчастливится найти-таки настоящее окно, из него, скорее всего, будет свисать мумифицированная рука, на которой пальцев будет либо слишком много, либо ничтожно мало.
По улицам города-самозванца носится всякий сор, несмотря на полное отсутствие ветра. Никакого иного движения не подмечается, хоть вы и слышите вторящий каждому вашему шагу скребущий шум. Если на мгновение остановиться и заглянуть в один из тех узких зазоров между домами, то можно увидеть, как что-то волочится по земле, проползая поперек дороги, ведущей из города, и напрочь ее перекрывая. Это странное змеевидное существо – всего лишь фикция, игрушечное пугало, но при попытках перебраться через него оно станет грозить вам раззявленной пастью. Поначалу город на большее не способен – это только видимость угрозы, кто на нее купится?
Истинная опасность откроется позже, когда вы, испытывая отвращение, покинете эту обитель нерешительных призраков. Она заявит о себе, когда привычное окружение вдруг начнет вызывать у вас сомнения. Тогда люди, места и вещи становятся в ваших глазах какими-то не такими, и вы начинаете подолгу обшаривать их если не руками, то глазами, стремясь убедиться в их подлинности.
И дальше паранойя ваша будет только прогрессировать, без намека на улучшение. Теперь вам будет казаться, что все кругом балансирует на грани разоблачения собственной нереальности и отступления в тень. Сумрак, покрывая крыши домов и стекая по их стенам черным дождем, станет заливать улицы, по которым вы обычно ходите.
А однажды, бросив рассеянный взгляд в зеркало, вы разинете рот… и долго-долго,
Что ж, запомните мои слова. Не попадайтесь на уловки города-самозванца – иначе, даже покинув его, вы все равно рискуете стать его пожизненными обитателями.
Осеннее
Когда все в природе обретает смерть, укутываясь саваном погребальных благовоний, клонится к земле, – одни мы живем. Когда свет и тепло уходят из мира, когда всеобщая скорбь царит на могиле природы, – мы возрождаемся и празднуем. Коротая безотрадные часы в глубинах своих темных спален, мы внимаем порывам ледяного ветра, пришедшим на смену мягкому перешептыванию летних крон, и звону в ушах. Опавшие листья скребутся в наши двери, зовя наружу.
И вот мы оставляем приют теней без должной уверенности, ибо летаргия разума и чувств нам куда приятнее трюков очередного всевышнего проказника, повелителя забав и бога темного веселья. Но вот эта старая ферма, застывшая на краю некогда изобильных и прилежно вспаханных полей, что ныне дики, забыты, на них колышутся лишь пара тощих стебельков, – эта ферма нам по душе – тени наших губ расцветают в улыбках. И ныне, под занесенным над миром серпом месяца, мы не хотим отказываться от своей цели.
Мы не ненавидим живых – не больше, чем ночь ненавидит день; как и им, нам была поручена задача, которую мы должны решить как можно изящнее. Какими бы смиренными мы ни были, все равно мы безнадежно суеверны в своем уклонении от определенных трудов, ибо есть такие труды, от коих не может уберечь даже сила посмертной летаргии.
И поэтому ночами, когда капли ледяного дождя срываются с карнизов, в час, когда ни свет, ни роскошь не берегут более, мы раздвигаем ливневые завесы и вступаем в игру – коварные призраки-преследователи. Мы замираем темными фигурами в дверных проемах, таимся на корточках в углах, обживаем подвалы и чердаки. И вот вспыхивает молния – и нас замечают! Быть может, и не молния, но робкое пламя свечи или мягкий синеватый всплеск лунного света – неважно; там, где появляемся мы, раздается истошный крик.
А порой нас встречают без крика, без изумления. Несчастные свидетели безумного нашего бытия и так уже наполовину мертвы от страха, вселяемого диким предчувствием. Потому – ужас наш ожидаем, предписан противоестественной природой времени года.
Когда мир сереет, готовясь уйти в белизну, каждое бьющееся сердце взывает к нам своим страхом. И если обстоятельства на то благоволят, мы отвечаем. Мы увлекаем как можно больше людей с собой в могилу, потому что такова наша миссия. Наш жестокий цикл не зависит от сезона природы: мы, отщепенцы материи, шествуем своим путем и желаем обрушить занавес на фарс всех сезонов – как обыденных, так и потусторонних.
И всегда мечтаем мы о том дне, когда безумие лета иссякнет во веки веков, когда все, как иссохшая листва, погрузятся в стерильную прохладу земли и когда даже краски осени в последний раз притупятся, растворяясь в пустынной чистоте вечной зимы.
Онейрическое
За окном по кладбищу разливается густой туман, и несколько огней сияют в его туманных глубинах, напоминая газовые уличные фонари. Мягко ступая, близится ночь.
В оконной раме – узкие перекладины, как продольные, так и поперечные, делящие окно на несколько меньших окон. Пересечения этих полос образуют распятия. Невдалеке за стеклом виднеются и другие кресты, выступающие из обласканной сливочным туманом кладбищенской земли. Кажется, будто я созерцаю отсюда некий облачный могильник.