Томас Лиготти – Ноктуарий. Театр гротеска (страница 26)

Ибо в этом лихорадочном блеске все потеряло и плотность, и конфигурацию, которыми могло первоначально обладать. Широкие и высокие стеллажи, казалось, пошатывались, едва держась на неровном полу. Горизонтали высоких полок кренились, угрожая извергнуть вниз бесчисленное множество книг, кое-как поставленных туда. Множество томов уже было разбросано по полу, вырванные их страницы скатались в шероховатые кучи, грозя взметнуться в воздух, гонимые дуновениями сквозняка, в любой момент. В дальнем уголке залы выжидающе застыл арсенал любопытных приспособлений, либо закрепленных на стене, либо подвешенных на толстых силовых кабелях. Вся эта машинерия вполне могла оказаться призрачной, фантомной, и явить свою бесплотность как раз при попытке воспользоваться ею. Предназначенные для свежевания, вскрытия и измельчения, эти приборы простояли без дела целую вечность, испещренные пятнами коррозии; даже длинный низкий стол, над которым нависли рабочие части ужасных механизмов, едва не рассыпался в прах.

Тем не менее стражи уложили его туда и оплели ремнями – столь старыми, что он мог легко разорвать их одним-единственным усилием. Истинное положение вещей либо не волновало этих суровых исполнителей, либо было недоступно им. Они трудились над выполнением рутинной задачи, когда-то, быть может, и имевшей цель, – но не теперь, когда нагрянувший распад разъел и преобразил привычную для них среду. Сквозь мглу, дрейфующую по зале, он наблюдал, как стражи почтительно собирают со стола какие-то крупицы – остатки давным-давно проведенной экзекуции. Ссыпав добычу в сундук, они заперли крышку, с автоматизмом бывалых носильщиков подняли ношу за ручки и потащили прочь, спустившись по лестнице в центре комнаты. Их тяжелые шаги шаркали по ступенькам большой тюремной башни. Куда они направлялись, он не ведал, но и не думал, что это имеет для него хоть какое-то значение.

Двигаясь с трудом, будто бы не вполне проснувшись, он встал со стола и увидел, что в зале есть окно, один-единственный проем наружу, лишенный стекла. Окно было настолько плотно заполнено чернотой, что казалось лишь тенью, отброшенной на стену. Осторожно обходя нагромождения мусора на полу, он приблизился к нему и перегнулся через подоконник. До полуразрушенных строений старой улицы внизу было жутко далеко. Стоя у окна, он вглядывался в великий колодезь темноты, будто бы обладавший странным магнетизмом и удерживающий непомерно высокую башню от того, чтобы воспарить окончательно в безмолвие непроглядных небес. Несколько минут спустя он отвернулся от оконного проема. Теперь он был один, и ничто не удерживало его более в этом месте.

Но двинувшись к лестнице с твердым намерением уйти, он вдруг помедлил и окинул внимательным взглядом груды мусора на полу. То тут, то там он примечал обломки костей, остатки какого-то имевшего здесь место людоедского пира. И, конечно же, страницы – исписанные убористым почерком до черноты, скомканные и сваленные беспорядочными кучами. С сомнением протянув руку к ближайшему выдранному листу, он вчитался в написанное. Ему стало казаться, что перед ним проясняется сюжет таинственной авантюры, что фразы отделяются от бумаги и повисают в воздухе, образуя заклинания и формулы, – он почти что слышал, как произносит их чей-то надтреснутый голос. «Соглашение между тьмой и костным веществом, – вещал незримый колдун, – тени, связывающие воедино кости и костные остовы, становящиеся тенями». И тогда он пришел к пониманию других вещей: «…твердь, ободранная до костей… смрадная плоть земли, освежеванная и низвергнутая в астрономическую тьму». Невольно становился он учеником этого мертвого знания, внимал теории и воображал практику: «Кости, размолотые до идеальной чистоты, до жемчужного блеска, должны быть посеяны в тень, где взрастут легионы голосов, вещающих в исступленной гармонии».

Каким-то образом эти слова взывали к нему сквозь глас из его костей; и теперь он боролся с тенями, голодными до тех обломков, что усеивали пол кругом, и до его собственных костных опор, все еще надежно укрепленных во плоти. В ушах зазвенел визг несметных алчных теневых полчищ. Неужто любая кость в этом мире, оставленном своим создателем до поры возврата, всегда будет пребывать во власти теней и мрака? Неужели работа, начатая когда-то в башне, так и будет продолжаться? Может ли здешнее проклятие прорасти в иные миры, иные места… в само ничто? Как и тот, другой узник башни, он вдруг захотел, чтобы все как можно скорее закончилось.

Именно тогда услышал он глас из костей, заговоривший совершенно о другом. Слова его не несли печать безнадежной привязанности к этому миру. Наоборот, они пробудили в нем воспоминания о другом времени, или другом месте, не столь испорченном преображениями. Насколько он помнил, ничего подобного никогда не приходило ему в голову. Задуманное им, возможно, связано было с чтением слов, выведенных рукой Создателя – может, и не Создателя вовсе, но такого же пленника, прибывшего из другого времени или другого места, или из времен и мест, существовавших задолго до этого мира или любого из миров. Соглашение между тьмой и костным веществом. Костные остовы, становящиеся тенями. Извечная тьма. Может статься, выход все же был. И Создатель открыл то окончательное изменение, благодаря коему возможно было отринуть все перемены и никогда к ним не возвращаться. Не нескончаемая жизнь в преображении, а лишенное преображений забвение – вот что необходимо. По всей видимости, оставался еще кто-то, кто что-то знал: из всех принципов, слагающих все, что можно было величать миром, каким-то образом этот был упущен или забыт. Сама мысль была стерта из памяти всех, кого он встречал, равно как и из его собственного сознания. Когда-то она почиталась крамолой, когда-то незыблемость небытия напрашивалась на перемены, и с течением веков ее искоренили, внушив пред ней страх. Но Создатель, прибегнув к древней магии, воссоздал тайну гласа из костей. Познавшие ее отказались от вечной участи метаморфоз и от беспрерывного ужаса циклических преображений.

Восторгаясь своей вновь обретенной смертностью, он подошел к окну и перемахнул через подоконник. Теперь для него все кончено. В один прекрасный день эта ужасная греза о вечных переменах, пленившая нас в гибнущем мире, коему и вовсе не стоило существовать, оборвется раз и навсегда – для всех ее заключенных.

Часть третья

Тетрадь ночи

Свет тайны в глазах настоятеля

Колокола, что звонят в окутанной туманами горной обители, возвещают: настоятель монастыря мертв. На самом деле монахи и положили конец его жизни.

Говорят, несколько лет назад он стал вести себя странно, даже неподобающе. Связь с реальностью, как и контроль над собственным телом, настоятель утратил. На шее у него вздулась опухоль, вскоре сформировавшаяся во вторую голову – маленькую и уродливую; уродец стал приказывать монахам такое, чего их чувства праведности и дисциплины позволить не могли. В конце концов настоятеля заперли в тесной комнатушке в самой непосещаемой части монастыря. Теперь за мудрым и некогда всеми любимым наставником вели надзор как за зверем.

Несколько лет кряду монахи терпели издаваемые им звуки и разнообразные метаморфозы его тела. Но вот пришел час – и они убили его.

Поговаривали, что он достиг такой стадии просветления, где просветление само по себе утратило всякий смысл, и потому стал жертвой могущественных безымянных сил.

А что же монахи?

После содеянной расправы они разбежались кто куда.

Некоторые нашли прибежище в других монастырях, остальные вернулись к повседневной мирской жизни. Но невозможно отделаться от прошлого, просто сбежав. Убив настоятеля, они не освободились от него.

Потому что даже после утраты материального тела он разыскал тех, кто когда-то был вверен ему в ученики. И этим несчастным даровал он, пусть даже и вопреки их воле, свое ужасное откровение.

Инквизитор

Пока он спал, стены комнаты в башне будто бы придвинулись к нему еще плотнее, но, измерив место своего заключения шагами, он убедился, что размеры те же, что были раньше. Не в силах отрешиться от тревоги, он провел второй и третий замеры, вышагивая вдоль стен.

– Я измеряю свой собственный гроб, – прошептал он, разглядывая темные брызги на плитах пола.

Он еще раз осмотрел каждый уголок своей камеры. Затем подошел к низкой двери и, прильнув щекой к грубой щербатой древесине, прищурился, оглядывая сквозь крошечные отверстия в железной заслонке круглый коридор башни. Сначала он осмотрел правую его часть, а затем, перейдя к другому краю заслонки, левую. По обе стороны открывался один и тот же вид – ряд дверей камер, у каждой из которых караулил вооруженный стражник, плавно ускользал в скругленную перспективу коридора. То был последний этаж самой высокой башни замка. Когда заключенные спали, тут царила тишина, но вот негромкий стон нарушил ее – и он пробудился уже второй раз, от второго сна. И снова, замерив площадь своей камеры, он изучил каждый ее уголок, еще раз осмотрел все тот же круглый коридор сквозь все те же прорехи.

Тоскуя по разнообразию, он подступил к арочному окну своей темницы. Сей проем, не считая низкой двери, единственный сулил спасение, если бы не четыре пары стальных шипов с острыми наконечниками, перекрывавших его. Две пары, шедшие справа и слева, и еще две пары сверху и снизу вместе образовывали несколько вольно подогнанный крест. Внешняя стена замка отличалась гладкостью – не за что было схватиться и не на чем удержаться, поэтому спуск по ней виделся невозможным не только лишь из-за часовых с арбалетами, бдительных даже в темное полночное время. Днем арочное окно открывало вид на залитые солнцем горы, голубое небо и шелестящий лес – бескрайнюю картину природы, которую в других обстоятельствах можно было бы счесть возвышенной. В нынешних же условиях и горы, и лес, и само небо казались ему врагами, естественными препятствиями, ставившими крест даже на мечте о побеге. Тем не менее он часто мечтал совершить невозможное и вырваться отсюда.