Томас Кенэлли – Список Шиндлера (страница 77)
–
Похоже, она осознавала уникальность этого события.
Мрачные женщины, высыпавшие из окрестных бараков, молча смотрели на это оживленное сборище. Они раздражали их, эти женщины из списка, ибо их судьба явилась внезапным исключением в жизни этого страшного места.
Это ничего не означало для остальных. Большинству заключенных предстояло и дальше существовать здесь, дыша воздухом, перемешанным с дымом, тянущимся из труб крематориев.
Но для Клары Штернберг это существование уже стало невыносимым. Как и для шестидесятилетней Крумгольц, которая находилась на грани смерти в бараке, предназначенном для пожилых женщин. Она стала спорить с капо, стоявшей у двери. «Я должна присоединиться ко всем остальным», – сказала она ей. Капо, родом из Дании, пустилась в объяснения: почему это невозможно: «Здесь вам будет лучше! В дороге вы умрете на полу теплушки. Кроме того, мне придется объяснять, почему вас нет на месте». «Вы можете сказать им, – возразила фрау Крумгольц, – что я – одна из списка Шиндлера. Мы все переписаны. И счет должен сойтись».
Так они спорили минут пять и в процессе разговора выяснили, что у их семей есть какие-то общие корни – и это явилось переломным моментом в разговоре. Вдруг выяснилось, что фамилия датчанки – тоже Крумгольц! «Думаю, мой муж в Заксенхаузене», – сказала датская фрау Крумгольц. А краковская фрау Крумгольц сказала, что ее мужа и взрослого сына куда-то увезли. Наверно, в Маутхаузен. «Мне же обязательно надо добраться до лагеря Шиндлера в Моравии! Вот эти женщины, там, за изгородью, они все туда направляются». «Никуда они не едут, – сказала датская фрау Крумгольц. – Можете мне поверить. Отсюда все уходят в одном-единственном направлении». Краковская собеседница сказала:
– А вот они думают не так.
Пусть даже
Но это ничего не могло изменить.
Ибо перед фрау Крумгольц теперь высилась изгородь. Она не находилась под напряжением, но в соответствии с правилами, предписанными секцией «О», на ней было натянуто не менее восемнадцати рядов проволоки. Верхняя часть изгороди была заплетена гуще. Ниже промежутки между проволокой достигали примерно шести дюймов, но местами проемы растягивались до фута.
Как вспоминали свидетели и сами женщины, им удалось как-то прорваться сквозь колючую оплетку и присоединиться к группе женщин Шиндлера, что бы их впереди ни ожидало. Пролезая через проемы, повисая на колючках проволоки, рвавших одежду и впивавшихся в тело, они вернулись в «список Шиндлера».
Никто не останавливал их, потому что никто не верил, что их попытка увенчается успехом. Во всяком случае, никто из женщин Аушвица не рискнул бы на такое. Все, кто пытался бежать, одолев одну изгородь, всего лишь сталкивались с другой, а потом – со следующей, пока, наконец, не натыкались на изгородь под напряжением.
Но этим же женщинам предстояло преодолеть только одну преграду. Одежда, которую они носили со времен гетто и которую они продолжали чинить и беречь в грязи Плачува, теперь обрывками висела на колючей проволоке. Полуголые, залитые кровью, текущей из многочисленных глубоких царапин, они присоединились к «женщинам Шиндлера».
Сорокачетырехлетняя Рашель Корн, оказавшаяся в госпитальном бараке, вылезла из его окна с помощью дочери, которая теперь поддерживала ее в строю колонны. Для нее, как и для двух других, этот день был днем второго рождения. В душевой женщин Шиндлера побрили. Латышки, вооруженные тупыми завшивленными машинками, двигаясь вдоль строя, выбривали им головы, подмышки и растительность на лобках. После мытья они голышом побрели на склад, где им выдали одежду, оставшуяся после умерщвленных.
Когда они посмотрели друг на друга – обритых наголо, закутанных в невообразимые одеяния, – на них напал неудержимый хохот. Вид миниатюрной Милы Пфефферберг, которая сейчас весила не больше семидесяти фунтов, напялившей платье, которое когда-то принадлежало высокой женщине, заставлял их заходиться от хохота. Полумертвые, в лохмотьях, они веселились, прихорашивались и хихикали, как школьницы…
– Зачем Шиндлеру нужны все эти старухи?
Клара Штернберг услышала, как эсэсовка спросила это у своей напарницы.
– Это нас не касается, – ответила та. – Пусть открывает хоть приют для престарелых, если ему так хочется.
Что бы ни ждало впереди, посадка на поезд всегда внушала узникам ужас. Даже в холодную свежую погоду в тесно набитом вагоне перехватывало горло от удушья; напряжение усугублялось темнотой.
Оказавшись в теплушках, дети тянулись даже к крошечным проблескам света. Так в первое же утро поступила и Нюся Горовитц, пробившись к дальней стенке и приникнув к щели в стене. Она увидела по другую сторону путей витки проволоки, окружавшей мужской лагерь. У проволоки толпилась кучка детей, которые, глядя на стоящие теплушки, махали им. В их стремлении привлечь к себе внимание чувствовалась какая-то особенная настойчивость. Внезапно Нюсе стало дурно – ей показалось, что один из мальчиков напоминает ее шестилетнего брата, который сейчас должен был находиться в безопасности, в лагере Шиндлера. А мальчик рядом с ним – прямо двойник их двоюродного братишки Олека Рознера!
И тут она поняла.
Это и в самом деле был Рихард. И Олек.
Девочка потянула за юбку свою мать, разбудила и подтащила к щели в вагоне. Присмотревшись, Регина с ужасом узнала детей и заплакала.
Дверь в теплушку уже была задраена, их загнали сюда в вечерних сумерках, набив вагон вплотную, и любое неосторожное движение, любой намек на надежду – или наоборот, панику – мог вызвать заразительное воздействие. Скоро все узницы присоединились к ее рыданиям.
Манси Рознер, оттянув родственницу от щели, заглянула в нее – и закричала.
Дверь откатилась в сторону, и приземистый эсэсовец осведомился, чего они так разорались. Никто не осмеливался выйти вперед, но Манси и Регина все же протолкались сквозь гущу тел.
– Там мой ребенок, – в один голос сказали они.
– Мой мальчик, – добавила Манси. – Я хочу дать ему знать, что я жива.
Он приказал им спуститься на платформу.
Женщины повиновались, дрожа и пытаясь догадаться, что будет дальше.
– Фамилия? – спросил он у Регины.
Она назвалась и увидела, что он, сдвинув пояс, принялся рыться в заднем кармане. Она не удивилась бы, увидев, как из-за его спины показывается рука с пистолетом.
Но он протянул ей письмо от мужа. Такое же послание было вручено и фрау Рознер. Он коротко поведал им, как он сопровождал их мужей в поездке из Бринлитца. Манси осведомилась, не позволит ли он им подлезть под вагон, между путями, словно бы они хотят облегчиться… Порой это разрешалось, если поезд долго стоял на путях.
Он согласился.
Нырнув под вагон, Манси тут же издала тот особый свист, которым на аппельплаце в Плачуве давала знать Генри и Олеку, где она. Услышав знакомые позывные, Олек стал размахивать руками. Он повернул голову Рихарда, чтобы и тот увидел свою мать, глядевшую на него из-под вагонных колес.
Олек запрыгал от радости, а потом вскинул руку и закатал рукав, показывая матери вспухшую на предплечье татуировку. Поняв, что это значит, женщины принялись махать в ответ и хлопать в ладоши, после чего и маленький Рихард поднял татуированную руку – и ему достались аплодисменты. «Смотрите, – как будто говорили их закатанные рукава. – С нами все в порядке».
Но мгновенная радость быстро миновала, матерей вновь обуял страх за своих детей.
– Что случилось? – спрашивали они друг друга. – Почему они здесь?!
Затем они догадались, что объяснение всему происшедшему могут дать письма. Торопливо распечатав, они пробежали их глазами и снова разразились рыданиями.
Тут Олек открыл ладошку и показал, что у него есть несколько маленьких, как пилюли, картофелин.
– Вот! – крикнул он, Манси отчетливо слышала каждое слово. – Не волнуйся, я не буду голодным.
– Где отец? – выкрикнула Манси.
– На работе, – ответил Олек. – Он скоро вернется. Я приберег эти картошки для него.
– О боже, – без сил пробормотала Манси.
Малыш Рихард был более откровенен.
– Мамочка, мамочка! – плакал он. – Я такой голодный!
У него тоже нашлась пара крохотных картофелин. Он бережет их для Долека, сказал он. Долек и скрипач Рознер трудились в каменоломне.
В эту минуту как раз и появился Генри Рознер. Приникнув к колючей проволоке, он тоже вскинул обнаженную левую руку.
– Татуировка, – радостно объявил он.
Но жена видела, что его колотит дрожь; он одновременно и обливается потом, и трясется от холода. Да, существование здесь нельзя было сравнить даже с относительно спокойной жизнью в Плачуве, где ему было позволено отсыпаться в малярке после ночных часов, когда он отрабатывал Легара. Здесь, в составе оркестра, который порой сопровождал колонны, отправляющиеся в «душевую», Рознер уже не мог играть свои любимые мелодии…
Появившегося в отдалении Долека подтащил к проволоке Рихард. Долек впился взглядом в хорошенькое осунувшееся лицо любимой жены, смотревшей на него из-под колес вагона. И он, и Генри больше всего боялись, что женщинам придется остаться здесь.