Томас Кенэлли – Список Шиндлера (страница 76)
Собеседник Шиндлера был прав, утверждая, что женщины почти полностью утратили производственную ценность. Даже молодые – Мила Пфефферберг, Хелена Хирш и ее сестра – пали духом, перестали сопротивляться приступам дизентерии, гнувшей их в дугу. Госпожа Дрезнер напрочь потеряла аппетит. Ее не волновал даже
Клару Штернберг, женщину, только что разменявшую пятый десяток, отселили от основной группы Шиндлера в помещение, которое можно было бы описать как приют
… А ты румянишь себе щеки аушвицкой глиной, а ты держишь прямо спину, будто бы это может помочь. И задыхаешься от необходимости стоять и от удушающего кашля…
После этого Клара окончательно поняла, что больше не может ждать, рискуя жизнью ежедневно и ежечасно. Ее муж и сын-подросток находились в Бринлитце, но теперь они казались ей еще более недосягаемыми, чем каналы Марса. Она не могла представить ни Бринлитц, ни их в нем. Она бродила по женскому лагерю, ища глазами проволоку под током. Когда их только привезли сюда, ей казалось, что «колючка» повсюду. А теперь, когда она понадобилась, Клара не могла найти ее. Каждый поворот приводил ее на очередную раскисшую улицу и ужасал видом однообразных нищенских бараков. Вдруг она заметила женщину, знакомую по Плачуву, такую же краковянку, как и она сама, и кинулась к ней:
– Где здесь изгородь под током?
В том состоянии, в котором она находилась, это был самый естественный вопрос, и Клара не сомневалась, что подруга, если у нее есть хоть капля сострадания к ней, тут же укажет ей путь. Ответ женщины был таким же сумасшедшим, но по крайней мере в нем присутствовала более здоровая мысль, за которую можно было уцепиться в этом бредовом мире.
– Не надо кончать с собой на изгороди, Клара, – сказала женщина. – А то ты никогда не узнаешь, что с тобой может быть.
Эти слова – хороший способ предотвратить попытку самоубийства. Покончи с собой – и ты никогда не узнаешь, что с тобой могло случиться.
Но Клару уже совершенно не интересовало, чем завершится сюжет ее жизни. И все-таки какая-то нотка в этих словах заставила ее изменить свое намерение.
Она повернула назад.
Снова оказавшись в бараке, она почувствовала, что ее охватывает еще большее отчаяние, чем в ту минуту, когда она двинулась на поиски высоковольтной изгороди.
На Бринлитц тоже свалились неприятности. Шиндлер не переставая мотался по Моравии: по всему краю он закупал кухонную утварь и драгоценности, напитки и сигареты. Порой бизнес его приобретал довольно опасный характер. Биберштейн говорил, что в лазарет в Бринлитце поступали лекарства и медицинский инструментарий, которые не были предметом обычных торговых сделок. Стало быть, Шиндлер доставал лекарства в учреждениях вермахта или, может быть, на аптечных складах одного из больших госпиталей в Брно.
Какова бы ни была причина его отсутствия, его не было на месте, когда явился проверяющий из Гросс-Розена, и в сопровождении унтерштурмфюрера Иосифа Липольда, нового коменданта, который был только рад вторгнуться в пределы предприятия, прошелся по цехам. Приказ инспектора, полученный из Ораниенбурга, гласил, что все лагеря, имеющие отношение к Гросс-Розену, должны быть очищены от детей – их доставляли в Аушвиц для медицинских экспериментов доктора Менгеле. Олека Рознера и его младшего братишку, а также Рихарда Горовитца, которые считали, что уж тут-то нет необходимости сидеть в укрытии, заметили, когда они носились по пристройке, догоняяя друг друга среди заброшенной техники. Здесь же был и сын доктора Леопольда Гросса, не так давно вылечившего Амона Гета от диабета. Гросс помогал доктору Бланке проводить ужасную «акцию здоровья», были у него на совести и другие преступления, за которые ему еще предстояло ответить. Инспектор заметил унтерштурмфюреру Липольду, что, мол, эти-то дети точно не участвуют в производстве боеприпасов. Липольд, невысокий, темноволосый, не такой психопат, как Амон Гет, но истово преданный делу СС, не видел необходимости заступаться за это жидовское отродье.
В ходе дальнейшего осмотра на глаза им попался и девятилетний сын Романа Гинтера. Гинтер знал Оскара Шиндлера еще со времен основания гетто и обеспечивал мастерские в Плачуве металлоломом, собираемым на ДЭФе. Но инспектор и унтерштурмфюрер Липольд не признавали никаких особых отношений. Ребенок Гинтера под охраной был направлен к воротам в компании других ребят. Францу, сыну Спиры, было десять с половиной лет, но он был высок и по документам проходил как четырнадцатилетний. В этот день он стоял на верхней ступеньке длинной лестницы, протирая высокие окна, и увидел, что происходит во дворе. Ему удалось пережить этот рейд.
Приказ предписывал отправить вместе с детьми и их родителей, ибо в противном случае существовала опасность, что обездоленные родители могут поднять бунт в лагере. Под стражей оказались скрипач Рознер, Горовитц и Роман Гинтер. Доктор Леон Гросс прибежал из клиники, чтобы договориться с СС. Он кипел возмущением, стараясь убедить инспектора из Гросс-Розена, что он относится к тому сорту заключенных, которые пользуются полным доверием, он искренний сторонник системы! Его усилия ни к чему не привели. Унтершарфюреру СС, вооруженному автоматом, было поручено доставить их всех в Аушвиц.
Из Цвиттау до Катовице в Верхней Силезии группа отцов с детьми добиралась на обыкновенном пассажирском поезде. Генри Рознер предполагал, что остальные пассажиры будут враждебно относиться к ним. Вместо этого одна женщина, сочувственно глядя на них, прошла по проходу и дала Олеку и другим по ломтю хлеба и яблоку, а потом посмотрела унтеру прямо в лицо, ожидая его реакции. Унтершарфюрер лишь вежливо кивнул женщине. Позже, когда поезд остановился на станции Усти, он, оставив арестованных под присмотром своего помощника, зашел в пристанционное кафе и принес оттуда кофе и бисквиты, уплатив за них из своего кармана. Рознер и Горовитц вступили с ним в разговор. Чем дольше он длился, тем меньше унтершарфюрер походил на своих коллег из тех же формирований, что и Амон Гет, Хайар, Йон и другие.
– Я везу вас в Аушвиц, – сказал он, – где я должен забрать женщин и доставить их в Бринлитц.
Так, по иронии судьбы, первыми мужчинами из Бринлитца, узнавшими, что женщин удастся спасти из Аушвица, стали Рознер и Горовитц, сами направлявшиеся туда.
И тот, и другой пришли в восторг. Они сказали своим детям: «Этот хороший человек привезет маму в Бринлитц». Рознер спросил унтершарфюрера, может ли он передать с ним письмо Манси, и Горовитц обратился к нему с той же просьбой, собираясь написать Регине. На клочках бумаги, которые нашел для них унтершарфюрер, были нацарапаны два письма – на таких же листах бумаги, что и те, на которых унтершарфюрер писал и своей жене. В своем послании Рознер дал Манси адрес в Подгоже, где они должны встретиться после войны, если оба уцелеют.
Когда Рознер и Горовитц закончили писать, унтершарфюрер спрятал их письма в карман мундира. «Кем же ты был все эти годы? – подумал Рознер. – Неужели тоже начинал, как фанатик? И ты тоже приветствовал слова, которые твои боги провозглашали с трибун: «Евреи – наше несчастье»?
Олек уткнулся рукой в сгиб локтя Генри и стал плакать.
Сначала он не хотел говорить отцу, в чем дело. А когда наконец смог выдавить из себя несколько слов, он сказал, что чувствует себя виноватым, потому что из-за него отец попал в Аушвиц.
– Ты умрешь из-за меня…
Генри мог бы утешить его, что-то соврав, но у него не было на это сил.
Все дети знали, что такое газ.
И они обижались, когда их пытались обманывать.
Унтершарфюрер наклонился к ним. Конечно же, он не слышал, о чем они говорили, но в глазах у него стояли слезы. Олек удивился, увидев это – как удивился бы другой ребенок, увидев кувыркающееся на арене животное. Он уставился на охранника. Его поразило, что такие же слезы он видит в глазах своего отца, словно все они были друзьями по несчастью.
– Я знаю, что будет, – сказал унтершарфюрер. – Мы проиграем войну. А вам нанесут татуировки. Вы будете жить.
У Генри создалось впечатление, что этот человек обещанием старается успокоить не столько ребенка, сколько свою совесть.
На другой день после неудавшейся попытки кинуться на проволоку под током Клара Штернберг услышала со стороны бараков, где размещались