Томас Кенэлли – Список Шиндлера (страница 59)
Тем не менее, как Генри Рознер подтвердил Оскару, теперь им приходилось заниматься захоронением трупов в Плачуве. Готовясь к русскому наступлению, СС вынуждено было упразднить лагеря смерти на Востоке. Треблинка, Собибор были эвакуированы еще прошлой осенью, заключенные почти полностью были истреблены. Ваффен СС получили приказ взорвать все газовые камеры и крематории, не оставив от них ни малейшего следа, после чего их части перебросили в Италию – гоняться за партизанами. Огромный комплекс в Аушвице, который «выполнял на Востоке великую цель», был обречен – его крематорий предполагалось сровнять с землей. Когда от него не осталось бы и следа, свидетельства мертвых стали бы лишь шепотом ветерка, посыпающего серым пеплом осиновые листья…
В Плачуве дела обстояли куда сложнее, ибо его мертвецы были раскиданы по разным местам. В силу слишком рьяного исполнения эсэсовцами приказа убивать весной 1943 года, тела заключенных редко сбрасывали в общие могилы в лесу. Зачастую мертвецов зарывали там же, где они были убиты…
И теперь отдел D приказал коменданту лагеря Амону Гету найти их всех.
Оценка количества трупов колебалась в широком диапазоне. Польские публикации, основанные на трудах Главной комиссии по расследованию нацистских преступлений в Польше и на других источниках, утверждали, что через Плачув и его пять дополнительных лагерей прошло до ста пятидесяти тысяч заключенных, многих из которых периодически переправляли в другие места. Исходя из этой цифры, поляки считали, что тут погибло около восьмидесяти тысяч человек – главным образом, в ходе массовых казней на Чуйовой Гурке или же от эпидемий.
Эти цифры не кажутся достоверными тем выжившим заключенным Плачува, которым приходилось делать ужасающую работу по сжиганию мертвецов. Они рассказывают, что количество эксгумированных трупов колебалось от восьми до десяти тысяч в день. Столь серьезный разрыв между двумя оценками сужается, если учесть, что казни поляков, цыган и евреев продолжались и на Чуйовой Гурке, и в других местах вокруг Плачува большую часть года и что сами эсэсовцы практиковали обычай сразу же сжигать трупы после массовых казней у австрийского форта. Кроме того, Амону Гету не удалось добиться успеха по вывозу всех тел из окружающих лесных посадок. Несколько тысяч тел было найдено в ходе послевоенных раскопок, да и сегодня в пригородах Кракова близ Плачува нет-нет да и находят кости, когда роют котлованы под фундаменты домов.
Оскар Шиндлер увидел ряд кострищ, разложенных на гребне холма над мастерскими, когда в день своего рождения посетил лагерь.
Когда через неделю он снова очутился в нем, бурная активность на месте захоронений продолжала набирать обороты. Мужчины-заключенные, прикрывая рты самодельными масками, кашляя и задыхаясь, продолжали выкапывать трупы. Их тащили на одеялах и досках, везли на тачках и укладывали на пылающие бревна. Когда штабель тел, уложенных слой за слоем, достигал высоты плеча взрослого человека, его поливали горючим и поджигали.
Леопольд Пфефферберг не мог скрыть ужаса, видя, как в треске пламени мертвецы словно «оживали»: их тела, содрогаясь, принимали сидячее положение, отбрасывали горящие поленья – они простирали к людям свои конечности и в последнем отчаянном крике открывали рты…
Молодой эсэсовец из команды вошебойки метался среди костров, размахивая пистолетом и выкрикивая какие-то сумасшедшие приказы.
Прах сгоревших оседал на волосах и на одежде, черным слоем опускался на листья в саду виллы младших офицеров.
Оскар был поражен, убедившись, что личный состав воспринимал пепел, висевший в воздухе и скрипевший на зубах, как нечто обыденное, вроде неизбежных промышленных осадков.
Амон вместе с Майолой разъезжал верхом среди погребальных костров, и оба они, возвышаясь в седлах, демонстрировали невозмутимое спокойствие. Лео Йон взял с собой двенадцатилетнего сына, который, пока отец был занят своим чудовищным делом, ловил головастиков в лужах на заболоченных полянках в лесу.
Треск пламени и зловоние совершенно не мешали им.
Оскар, откинувшись на спинку сиденья за рулем своего «БМВ», поднял стекла и, прижимая ко рту и носу платок, думал, что, может быть, именно в этот момент вместе с остальными трупами, трупами заключенных, сжигают Спиру и его команду.
В прошлое Рождество все полицейские гетто были уничтожены вместе с семьями, как только Симха Спира и его подручные закончили помогать очистке гетто. Всех их, вместе с женами и детьми, доставили сюда на исходе холодного дня, и до заката солнца все они были расстреляны. Уничтожены были все: и самые преданные (Спира и Зеллингер), и самые неблагонадежные. И Спира, и застенчивая фрау Спира, и туповатые дети Спиры, которых так терпеливо обучал Пфефферберг, – все они, обнаженные, очутились под дулами винтовок, сотрясаясь дрожью и прижимаясь друг к другу, а наполеоновская форма Спиры, валявшаяся у входа в форт, теперь была всего лишь кучей лохмотьев, которым предстояло отправиться на переработку.
А Спира все еще продолжал уверять остальных, что этого не может быть…
Эта экзекуция поразила Шиндлера еще и тем, что он в очередной раз убедился: ни покорность, ни раболепие, ни предательство – ничто не может гарантировать евреям, что они останутся в живых.
И теперь семейство Спиры сжигали столь же равнодушно, как и обычных лагерных узников.
Убили даже Гаттерсов!
Это произошло после обеда у Амона Гета год назад. Шиндлер уехал пораньше и лишь позже узнал, что случилось после его отъезда.
Почему-то Йон и Нейшел принялись в тот вечер подтрунивать над Бошем. Они считали его трусишкой и нытиком. И пусть не треплется, что он, мол, ветеран, подначивали они, – только и умеет, что рыть окопы, этим и занимался всю жизнь! Тоже мне «ветеран»! Они, мол, никогда не видели, чтобы он кого-нибудь расстрелял…
Эти издевательства продолжались несколько часов – обычное дело в подпитии. В конце концов, Бош приказал им доставить из барака Давида Гаттера с сыном и притащить из другого барака его жену с девчонкой. Давид Гаттер был последним президентом юденрата и оказывал немцам содействие буквально во всем – он никогда не показывался на Поморской с жалобами по поводу размаха последней акции или переполненных транспортов в Бельзец. Гаттер подписывал все, что угодно, и любое требование эсэсовцев считал разумным и обоснованным. Кроме того, Бош использовал Гаттера в качестве своего шпиона на территории Плачува и вне его, посылая Гаттера в Краков с грузами заново обтянутой мебели или с карманами, полными драгоценностей, которые предстояло спустить на черном рынке. И Гаттер послушно исполнял все указания, потому что он был подонком по природе, но главным образом потому, что считал – его покорность обезопасит жену и детей.
В два часа промозглой, стылой ночи еврейский полицейский Заудер, приятель Пфефферберга и Штерна, позднее пристреленный Пиларциком в ходе одной из офицерских пьянок, а тогда стоявший на страже у ворот женского лагеря, услышал, как Бош приказал Гаттерам улечься наземь около ворот. Дети плакали и молили о пощаде, но Давид Гаттер и его жена держались спокойно, понимая, что все бесполезно…
И теперь Шиндлер наблюдал, как все: Гаттеры, семья Спиры, бунтовщики, священники, дети, красивые девушки с бумагами об арийском происхождении – все они превращались в огромные кучи пепла, которые предстояло развеять по ветру на тот случай, если русские займут Плачув и найдут, что его тут слишком большое количество.
Позаботьтесь, было сказано коменданту Гету в инструкции из Ораниенбурга, об уничтожении в будущем всех трупов, а с нашей стороны к вам выезжает представитель инженерно-строительной фирмы из Гамбурга, чтобы определить место для возведения крематория. К тому времени оставшиеся трупы должны складироваться, ожидая своей очереди, в специально отмеченных могильниках.
Когда во время второго визита Оскар увидел обилие костров, полыхающих на Чуйовой Гурке, первым его желанием было не вылезать из автомобиля, надежной и здоровой немецкой машины, а сразу уехать домой. Вместо этого он пошел проведать друзей в мастерских, потом заглянул в кабинет Штерна. Ему казалось, что, наблюдая, как прах мертвых в виде пепла оседает на всех окнах, деревьях, волосах людей, все обитатели Плачува должны покончить с собой. Но, похоже, он единственный испытывал подавленность по этому поводу. Он не стал задавать ни одного из своих обычных вопросов, например: «Итак, герр Штерн, если бог создал человека по своему образу и подобию, какая раса больше всего напоминает его? Походят ли на него поляки больше, чем чехи?» Сегодня ему совершенно не хотелось дурачиться. Вместо этого он пробурчал: «С ума вы тут все посходили, что ли?!» Штерн ответил ему, что заключенные просто ведут себя, как и полагается заключенным. Делают свое дело и надеются, что останутся в живых.
– Я собираюсь вытащить вас отсюда, – отрезал Шиндлер и ударил сжатым кулаком по столу. – И собираюсь вытащить всех!
– Всех? – переспросил Штерн.
Он не поверил Шиндлеру – и ничего не мог с собой поделать. Массовое спасение, подобное тому, что описывались в Библии, как-то не вписывалось в эти безумные времена.
– Во всяком случае, вас, – ответил Шиндлер. – Вас.